Олигарх и деревенская Пышка

Глава 1  Аглая «Добро пожаловать в ад, ваше богатство»

Все началось с петуха.

Точнее, все началось с того, что дядя Петя – наш почтальон, главный источник деревенских новостей, сплетен и нервных срывов – влетел в мой двор в половине восьмого утра и заорал так, что Барон фон Клюв в испуге свалился с забора.

– Аглая! Аглаюшка! Беда, матушка!!

Я в этот момент стояла в летней кухне, только начав месить тесто для пирогов с капустой, и была в таком виде, который культурные люди описывают как «домашний», а честные – как «страшный сон соседей».

Старый сарафан в горошек, волосы кое-как заправлены под платок, на носу мука, на щеках мука, на совести тоже что-то вроде муки, но это уже отдельная история.

– Дядя Петя, – сказала максимально спокойно, – еще раз так заорете утром, и я сделаю из вас начинку. У меня как раз теста хватит.

Но он уже не слушал. Влетел, плюхнулся на табурет, схватил со стола кружку с чаем – мою кружку, между прочим – и одним глотком опустошил наполовину.

– Ты знаешь, кто к нам едет?! Кто землю нашу русскую скупить хочет?! Глебов! Кирилл Михайлович Глебов! Эх, паразит, душа продажная!

Я замерла. Тесто в моих руках предательски сжалось в комок.

– Глебов, – повторила медленно. – Это который в Forbes?

Я хоть и в деревне живу, но новости читаю.

– Он самый! Олигарх! Хочет здесь гольф-клуб строить! С каким-то этим… спа, шам, бля и тд и тп!

Спа? Гольф? В Малых Петушках? Там, где главная достопримечательность – колодец с ржавой цепью и почтовый ящик, который дядя Петя вешал еще при Брежневе?

Что-то внутри меня отчетливо щелкнуло. Не надломилось, именно щелкнуло, как взводимый курок. Вытерла руки о передник, обернулась к дяде Пете и очень тихо сказала:

– Во сколько он приезжает?

– К полудню, говорят. На трех машинах! Целый эскорт, со всей свитой, я слышал, как Василь Василич шептался с Кочергой.

Для справки: Василь Василич – это наш, так сказать, глава поселения, выбранный честно на голосовании, а Кочерга – Кочергин Иван Александрович, его, так сказать, рука, какая – в курсе все, именно та, что растет из жопы.

Три машины. Ну конечно. Приедет барин на трех каретах, огородит деревню забором и построит здесь рай для тех, кому скучно жить в Дубае.

Не-а. Не получится.

У меня было четыре часа. Этого более чем достаточно.

***

Начала я с кокошника.

Бабушкин кокошник – алый, расшитый золотыми нитями и жемчугом, который, скорее всего, не настоящий, но смотрится так, что неважно. Он лежал в шкафу в специальном чехле. Я берегла его для особых случаев.

Свадьба подруги в прошлом году, районный фестиваль народного творчества, день рождения Валеры. Теперь вот встреча барина.

– Ну и случай, – сказала я своему отражению в зеркале, водружая кокошник на рыжую голову. – Аглая Серафимовна, ты либо умна, либо безумна. Хотелось бы верить, что первое.

Отражение смотрело с легким сомнением.

Дальше был красный корсет. Тот самый, который я купила три года назад на распродаже, надела один раз на Новый год и больше не трогала, потому что в нем невозможно нормально дышать, зато очень хорошо выглядишь.

Сегодня дышать было необязательно. Сегодня требовалось производить впечатление.

К корсету шла широкая юбка с деревенским узором. Поверх всего этого великолепия – передник. Нарядный, праздничный. Чтобы было понятно: я не просто так красивая. Я красивая и при деле.

Самовар я взяла в обе руки и подняла. Килограммов восемь, не меньше. Бабушка им, говорят, однажды прогнала незваного гостя. Не в переносном смысле, а в буквальном. Гость потом долго хромал.

Традиции надо чтить.

***

– Барон!

Барон фон Клюв выглянул из-за куста смородины одним глазом. Он был рыжий, как я, наглый, как я, и имел привычку сначала делать вид, что не слышит, а потом все равно делать по-своему – тоже, по мнению некоторых, как я.

– Пойдешь со мной. Торжественная встреча. Будешь символом деревни.

Петух покосился на самовар, оценил ситуацию и нехотя направился к калитке. Умная птица. Себе на уме, я его уважала.

Мы вышли на дорогу ровно в половине двенадцатого.

Июльское солнце жарило нещадно, в полях звенели кузнечики, откуда-то тянуло свежескошенной травой и дымком. Малые Петушки в лучший час выглядели так, что даже у меня – человека, который знал здесь каждую выбоину и каждую склочную бабку – перехватывало дыхание.

Мы с Бароном встали посередине дороги. Я с самоваром. Он с видом существа, которое уже решило, что это его земля, и чужаков здесь не потерпят.

– Хорошая позиция, – одобрила я. – Держись.

Ждать пришлось минут двадцать. За это время я успела поздороваться с тетей Зиной, объяснить бабе Нюре, что нет, замуж я не собираюсь – ни за Валеру, ни за кого другого, и вообще это не ее дело, и один раз переложить самовар из правой руки в левую, потому что руки все-таки не казенные.

А потом на горизонте появилась колонна автомобилей.

Три черных внедорожника с московскими номерами. Ехали медленно, видимо, водители никогда не видели дорог с таким количеством характера. У нас тут каждая яма – историческая ценность.

Первая машина притормозила в метре от меня.

Вышли несколько мужчин. Двое в черных костюмах с кирпичными лицами, один было двинулся ко мне, но тут дверь другого автомобиля открылась, и вышел сам виновник моего кокошника и корсета.

Он что-то сказал охране, они отступили, а мужчина направился ко мне.

Я приготовилась люто ненавидеть.

Кирилл Михайлович Глебов оказался высоким. Это была первая мысль, которая пришла мне в голову – и это меня разозлило, потому что это совсем не та мысль, которая должна приходить в голову защитнице родной деревни.

Темные волосы, немного растрепанные – видно, снял пиджак прямо в машине. Светло-голубая рубашка, которая несказанно подходила под цвет его глаз, что тоже, кстати, неуместное наблюдение, с закатанными рукавами.

Темные брюки. Дорогие туфли – и вот здесь я была уверена именно в этом слове: дорогие, потому что такие блестят иначе. Не ярко, а как-то тихо и с достоинством. Как у человека, которому не нужно ничего доказывать.