Олигарх и отчаянная разведёнка

4

— Сюда, — шепчет Маша, и ее пухленький пальчик с ямочкой на костяшке указывает на белую дверь в самом конце мрачного коридора.

Я подхожу, обхватываю прохладную фарфоровую ручку и медленно, стараясь не скрипнуть, открываю дверь.

Дыхание замирает. Я оказываюсь в сказке.

Кремовые обои с едва заметным серебристым узором, высокий потолок с лепниной, от которых комната кажется еще светлее. Легкие, почти невесомые шторы колышутся от сквозняка, пропуская в комнату рассеянный дневной свет.

А в центре — огромная кровать с резными колоннами и белым тюлевым балдахином, ниспадающим мягкими волнами. Кровать похожа на ложе принцессы.

Пахнет тут детством — ванилью, мыльными пузырями и ирисками. На полу, словно разноцветные островки после шторма, разбросаны игрушки: плюшевые мишки, куклы с стеклянными глазами, деревянные кубики.

У стены стоит детская меловая доска, исписанная кривыми домиками и солнышками, розовый фигвам и целый кукольный домик, обставленный крошечной мебелью. В углу притаился уютный уголок для чаепитий с низким столиком и двумя маленькими стульчиками.

— Там Ира спит, — шепотом сообщает Маша и указывает пальчиком на балдахин.

Я делаю несколько бесшумных шагов по мягкому ковру. Маша энергично сползает с моих рук, ее туфельки с красными бантиками мягко шлепают о пол. А потом она, словно юная скалолазка, ловко цепляется за покрывало и забирается на большую кровать, бесшумно прячась под белый полог.

Я заглядываю вслед за ней. Под балдахином, окруженная целой оравой плюшевых зверей — медвежат, зайцев и одного удивленного лосенка, — спит вторая девочка. Лет пяти. И я понимаю, что этот зверинец — дело рук Маши, ее попытка защитить сестру хотя бы во сне.

Маша, раскидывая плюшевых мишек и зайчат нападает на спящую Иру. Она крепко-крепко обнимает ее и громко, с горячим дыханием, шепчет мне прямо в ухо:
— Ира, Ира, Ирочка, проснись! Ируся! Любимая моя Ирочка!

Рассматриваю сестер. Они так похожи и так отличаются. Если у Машеньки волосы почти белые, льняные, с золотым отливом, то у Иры коса густого, пшеничного оттенка.

— Ира, Ира, — продолжает свое наступление Маша.

Ира хмурится во сне, морщит свой аккуратный носик, надувает губки и сквозь сон сердито бурчит:
— Маша, отстань... отстань, кому говорю…

Она пытается спрятаться с головой под одеяло, но Маша — грозная сила. Она сдирает одеяло обратно, рывком переворачивает старшую сестру на спину и верхом садится на нее.
— Ира, Ира, Ира, просыпайся! — она обхватывает лицо сестры своими маленькими ладошками.

— Ну чего тебе? — Ира трет кулачками глаза, зевает и сонно, с недовольной гримасой, смотрит на Машу, которая сейчас сияет от восторга.
— Ира, ты знаешь, кто наш дедуля?

— Дурак? — хрипло и совсем не по-детски цинично спрашивает Ира, снова хмурясь.

— Нет! — Маша звонко смеется, ее голосок звучит как колокольчик. — Наш дедуля — злой бегемот!

И она снова заливается своим заливистым, заразительным смехом.

— А мы с тобой тогда... — Маша сползает с Иры и падает рядом на спину, вскинув ручки вверх, — мы с тобой бегемотики!

Тут Ира замечает меня. Она резко замирает, вся напрягается. Ее серо-голубые глаза, огромные и серьезные, смотрят на меня с немым вопросом. Она хмурит светлые бровки.
— Кто это? — хрипло спрашивает она.

— Это наша няня! — Маша скидывает руку в мою сторону, словно представляя дорогой экспонат. — Няня Наташа. И это она назвала дедулю злым бегемотом!

— Какая еще няня? — раздается у меня за спиной сердитый, сдавленно-возмущенный мальчишеский голос.

Я отпускаю край балдахина, и тюль медленно опадает. Медленно разворачиваюсь.

На пороге замер мальчик. Лет семи. Сердитый, темноволосый, с бледным лицом. И одет он в темные брючки, светлую рубашечку и даже… галстук-бабочку. Он скрещивает на груди руки и вскидывает одну темную, идеально очерченную бровь.

Я от удивления приоткрываю рот. Потому что в этом мальчишке, в этой позе, в этом взгляде, я узнаю хозяина этого дома. Я узнаю в этом мальчишке Марка Валентиновича. Это его миниатюрная, разгневанная копия.

— Вы не похожи на няню, — заявляет он и окидывает меня с ног до головы презрительно-оценивающим взглядом.

Его подбородок приподнимается еще выше, демонстрируя чистое, надменное личико.

— Дениска-редиска! — из-под балдахина выглядывает Маша.

Денис прищуривается на меня, совсем как его дед. Хмыкает коротко и сухо, а затем медленно, с убийственным спокойствием, разворачивается и ровным, сдержанным шагом выходит из комнаты, бросая на ходу:
— Я уточню этот вопрос у дедушки.

— И я! — Ира спрыгивает с кровати, поправляет свою белую футболку, подтягивает до середины живота пижамные штаны и торопливо, семеня босыми ногами, шагает за Денисом.

— Я тоже к дедушке хочу! — заявляет Маша.

— Нельзя дедушку беспокоить по пустякам, — слышится из коридора голос Дениса. — А ты и есть пустяк.

— Сам ты пустяк! — возражает Ира.

— Я ж говорю, — Маша поднимает на меня взгляд, полный праведного возмущения, — редиска.

Она сползает с кровати, крепко хватает меня за руку и с силой тянет прочь из комнаты. Мы вместе выходим в коридор.

— Дедушка, — говорит Денис, останавливаясь в нескольких шагах от Марка Валентиновича, который, словно монумент, застыл у начала массивной дубовой лестницы.

Я замираю, затаив дыхание. Глупая надежда шевелится у меня внутри: может, хотя бы к мальчишке у этого человека есть какая-то искра, капля тепла? Может, с ним он будет хоть чуточку ласков?

Но… Я не чувствую в этом «злом бегемоте» ни капли трогательной любви к внуку. Он смотрит на Дениса тем же тяжелым, оценивающим взглядом, что и на меня.

— У нас что, теперь есть няня? — официальным тоном спрашивает Денис, копируя его позу.

— Да, — коротко и мрачно отвечает Марк Валентинович.

— Но она мне совершенно не нравится, — сердито заявляет мальчик.