Омен — Девчушка-чертенюшка

Таинственный Наставник нашей юной Героини встречает её и испытывает Крах Своих Надежд

После чтения Дарья, не дождавшись аплодисментов (ибо публика была молчалива и враждебна к буржуазным привычкам), вдруг объявила:

— А теперь — скрипка!

Сергей, просветлённый и довольный, как после доброго ужина, кивнул:

— Это правильно. После хорошей пьесы всегда надо немного... Ну, как это... Закусить. Музыкально.

— Только тише, — подал голос Вячеслав, криво усмехаясь. — Это не салон госпожи Виардо.

— Спокойно, славный мой, — ответила Дарья, усаживаясь. — Мы же здесь не арестовываем министров — мы отдыхаем.

— Пока нас самих не арестовали, — буркнул кто-то из угла.

Сергей, хихикнув, добавил:

— Ну если что, мундир у меня имеется. Скажу, что мы тут с военной комиссией проверяем... Музыкальные настроения населения.

Дарья начала играть. Нечто лирическое, трогательное. Сергею показалось, что это Глинка. Или, может, Бах. Или сам Хлебников, только в нотах. Он восторженно кивнул в такт — пока в окно вдруг не раздался хлёсткий тук-тук-тук.

Все замерли. Это был условный сигнал. «Фараоны!» — прошептала Мотя.

Словно прорвало: пальто, книги, листовки — всё взвилось вверх, будто дом стал курятником, куда ворвался лис. Люди метались, шептали, толкались. Кто-то уже полез в печь — не греться, а, как потом выяснилось, прятать брошюру.

Сергей встал, отряхнулся, поправил мундир и заявил:

— Офицер не бежит.

— А барышня? — тихо спросила Дарья, уже сжимающая его руку.

— Барышня с офицером, — с пафосом сказал он.

Ляся крикнула:

— Боже, какой упрямый!

Мотя добавила:

— Батюшки, какой красивый...

И обе исчезли в дверях. А Дарья осталась с ним. Бледная, но упрямая. Скрипку она не выпустила. Так и стояла с ней, как с оружием.

Когда в горницу вломились трое жандармов с фонарями и сапогами, отряхивающими снег на ковёр, первое, что они увидели — офицер, красавица и... И чемодан с бутербродами. Ни листовок, ни собраний, ни манифестаций.

— Ах... — протянул главный, вытянувшись, — Здра... Здра... Здрасьте...

— Здравия желаю, — вежливо сказал Сергей. — В чём дело, господа?

— Донос... Кхм... Сведения... Мы... Мы пришли проверить...

— Проверили? — сказал Сергей. — Перед вами — офицер, барышня и хлеб с салом. Вы что, шпионите за ужинами?

— Донос был, — повторил тот, глядя на раскрытый чемодан. — Дескать, собрание... Агитация... Листовки... Я же... Я же не знал, что... Что офицер...

— Уж вы определитесь, — сказал Сергей, криво усмехнувшись. — Либо офицер, либо бунтовщики. А то у вас, батенька, логика как у флюгера — то в одну сторону, то в другую!

— Простите... Н-н-неправильный донос, вашскородь!

Сергей махнул рукой, как будто отпускал пехотный батальон с занятий:

— Ступайте, пока холод не простудил вашу бдительность.

Жандармы, не веря своему счастью, пятясь, высыпали вон..

Когда дверь за ними захлопнулась, Дарья выдохнула.

— Это было... Это было блестяще, — прошептала она.

— Ага, — буркнул он. — Я был не только блестящ, но и голоден и, к счастью, никто не догадался, что в чемодане не бутерброды, а...

— Ш-ш! — Дарья рассмеялась. — Лучше не говори. Пусть в отчёте напишут: офицер, барышня, и бутерброды. Идеальная троица.

Они вышли на крыльцо. Снег падал лениво, будто забыл, куда ему сыпаться. Сергей, по-прежнему держа Дашу под руку, проводил взглядом последние огоньки, что дрожали в лесу — там скрылись участники сходки. Словно занавес опустился, отделяя шум и тревоги от ночного покоя. Даша указала на дом, что стоял невдалеке от горницы — небольшой, но крепкий, с тёплым светом в окнах и деревянной вывеской «Хлеб да мир» над входом. Сергей усмехнулся — надпись явно была шуткой, но от этого вдвойне уютней.

— Вот здесь, — сказала она негромко. — Живу я тут. С няней и тёткой.

— Одни?

— А кто же с нами, государь-император?

Она рассмеялась. И он — тоже. Смех сблизил их сильнее, чем прежние слова.

Дом был чист и пах хлебом, как и полагалось. В сенях разувались осторожно, чтобы не разбудить старушек. Но не успели они войти, как из-за занавески высунулась седая, морщинистая, но бойкая физиономия. Это была няня.

— Батюшки, Дашутка! Так поздно! Кто это с тобой?

— Жених, — ответила Дарья легко, не мигая. — Сергей Алексеевич.

Сергей чуть не подавился воздухом.

— Что? — прохрипел он, но Дарья прижала ему локоть. Он понял: возражать поздно.

Няня, тем временем, всплеснула руками:

— Женишок, ах ты Господи... А и видно: душа у тебя чистая! — Она чуть коснулась его щеки и добавила: — Святой ты человек, вот увидишь, всё у вас ладно будет.

— Ну-ну, — пробормотал он, — я, признаться, собираю бабочек...

Няня с восторгом округлила глаза:

— Во как! А у нас однажды в кладовке махаон сидел! Я думала, мышь, а он — шлёп-шлёп!

Но вот за её спиной послышался строгий голос:

— Кто тут женихов по ночам приводит?

Из-за шторы вышла тётка — женщина с суровым взглядом и складным передником. Она смерила Сергея взглядом с ног до головы.

— Ишь ты... Бабочек он собирает. Ещё скажи — на звёзды в подзорную трубу любуется!

— Иногда, — честно признался он. — У меня дома даже коллекция жуков есть...

— Н-да... — протянула тётя. — Не в своём уме, стало быть.

— Тётя! — возмутилась Дарья. — Он чудесный!

— Да уж вижу, чудесный, — проворчала та. — Ладно, коли жених, пусть остаётся. Но спать — в чулан! А у девицы моей никакого мимими, пока венца не будет!

Сергей опешил. Чулан, однако, оказался уютной комнаткой с иконами и медным кувшином у окна. Пока он переодевался в ночную рубаху (выданную ему, кстати, той же тёткой), он слышал, как в соседней комнате Дарья тихонько смеётся.

«Жених, значит...» — подумал он. И вдруг почувствовал: ему это даже нравится.

...666...

На следующее утро, когда тётка ещё возилась с самоваром, а няня приговаривала что-то о «благословении по пасхальному календарю», к ним заглянул Вячеслав — в шапке, перекошенной на ухо, с чемоданом и вечной усмешкой в глазах.