Омен — Девчушка-чертенюшка

Наша юная героиня переживает Крушение Своей Жизни

В это время в каморке Охранного отделения на Фонтанке стояла страшная вонь. Перед Эрлом Найтом, переминаясь с ноги на ногу, маячили двое.

— Ну, что там у тебя? — голос Найта был тих, но в нём звенела сталь.

Юнец по кличке «Шельмец», сбивчиво начал, почесав грязной рукой затылок. От него несло вчерашним перегаром и чем-то гнилым.

— Так-с, ваше благородие... Вычифлили мы этих... Троих. Бякин, Терехов, и ещё один, Царицын что-ли...

— Цацырин? — Найт повернул голову. В его глазах мелькнул интерес, холодный, как сталь. — Он-то как к ним прибился? Вроде не из вашей шайки.

— Он, правда, теперча... В фтороне... — Шельмец замялся, его шепелявость усилилась от волнения. — Куда-то дальфе двинул, фам по фебе. А эти двое... И ф ними ещё кто-то... К Йоркам держат путь. К американцам, фначит.

Найт, едва заметно скривив губы, повторил: «Американцы».

— Что же, выходит, у тех вход свободный? Прям-таки проходной двор, а не дом?

— Так точно, ваше благородие! — юнец чуть осмелел. — У американцев нынче прафдник, день рофдения дочки! Всё открыто, говорят, в газетах фами родители приглашали гостей. У нас-то фвои люди фсё разведали, разумеетфя...

Второй, сутулый, вдруг поднял глаза. Его взгляд был мутен, и он забормотал, покачиваясь. От него пахло застарелым потом и дешёвой махоркой.

— Праздник... Праздник... Все танцуют и поют... А потом берут — бегут. Как с пожара. А я знаю. Я видел. Как они... Как они приходят за душами...

Найт лишь чуть заметно дёрнул уголком рта, не произнеся ни слова. Привык он к таким «особенностям» своих агентов. Чем безумнее, тем меньше вопросов задают.

— А этот... Кто с ними? Журналист, поди? Расолько, не так ли? — голос Найта был ровным.

— Он фамый, начальник. Идёт ф ними, будто бы фвоим фчитает, фсё фапифывает, фсё поглядывает... И по фторонам, и в лица. Гафета его... Вроде бы «Фанкт-Петербургфкие федомости»...

Эрл наконец отстранился от окна, подошёл к столу и, не торопясь, сел. Нога на ногу, руки сцепились на колене.

— Значит, — произнёс он, почти размышляя вслух, голос его был тих и ровен, — в городе, где каждый за каждым, где каждый вздох под контролем, появился некий господин Расолько. С блокнотом в руке. Исполняет роль и наружки, и доносчика, и, быть может, следователя.

Он сделал паузу, его взгляд, хоть и казался добродушным, проникал в самую суть.

— Прогуливается под ручку с теми, кого давно пора бы задержать. Да ещё и к американцам направляется, будто по приглашению. И всё это — без санкции.

Интонация его не изменилась, но в глазах мелькнула тонкая усмешка, холодная, как лёд:

— Интересно, как таким выражают признательность — грамотой, чашкой лимонного чая или премией за содействие по статье сто двадцать девятой? За несанкционированную осведомительную деятельность?

Босяки сдавленно хмыкнули. Смех их прозвучал приглушённо — как вздох, прерываемый опаской. Второй вновь забормотал, покачиваясь:

— Грамота... Да, грамота... А на ней кровь... Красная... Как томатный сок...

Найт не обратил на него внимания. Его голос стал жёстче.

— Слушайте сюда. Следить — за всей троицей, не мешая журналисту, но настороженно. Если станет уходить в сторону — сразу сообщить. И чтобы имя его, Расолько, было внесено в список. Немедленно. Любые ревности, не подкреплённые приказом, подозрительнее, чем закладка в фонарном столбе. Это касается любого, кто суёт нос не в свои дела. Поняли?

Оба кивнули. Шельмец, словно боясь открыть рот, лишь просипел.

— Поняли, ваше благородие.

Найт чуть расслабил плечи. Затем, уже тише, добавил, будто бы только для себя, его взгляд устремился в пустоту:

— Самые опасные — не те, кто кидают бомбы, а те, кто слушают. А этот, по моим ощущениям, слушает слишком внимательно. Он умеет находить то, что скрыто от глаз.

Сказав это, он потушил лампу. Каморка погрузилась в полумрак. Босяки, словно призраки, растворились в тени, оставив за собой лишь запахи перегара и страха.

...666...

К полудню у дома Йорков, что на Кирочной, толпа начала собираться, словно по волшебству. Едва разошлись с утра газеты, где незаметным абзацем сообщалось о «благотворительном приёме в доме уважаемого американского адвоката Юджина С. Йорка, известного своими связями с русским купечеством». Финт удался: городская публика, знающая, где хлеб мягче и разговоры безопаснее, откликнулась мгновенно.

Пёстрые шляпы, отглаженные сюртуки, восторженные гувернантки и благоуханные юнкера перемешались у калитки с приличными лицами из более взыскательного круга — особенно теми, кто хоть раз пересекался с Джином Йорком по делам. Среди последних, выделяясь тонкой осанкой и неуловимой светскостью, прошла Анна Львовна Головина — в светлом, тщательно скроенном платье, с воротником, отделанным кружевом, чуть затеняющим упрямый подбородок. За ней, на полшага позади, шёл Сергей Петрович Мальцев — высокий, сдержанный, бывший офицер, ныне управляющий фабрикой, с тем самым выражением на лице, которое мужчины носят в суде и на похоронах: уважение, досада, готовность ко всему.

Они шли медленно, будто не желая торопить день, но взгляд Мальцева выхватывал детали — не из любопытства, а скорее по привычке проверки. От всей этой неторопливости, от ощущения праздника, на душе оставался горький осадок: задержку с бумагами он Джину не простил. Тогда, в конце апреля, им обещали, что черновики будут готовы «через пару дней», — прошло уже больше двух недель.

— Приёмы, значит, устраивает с таким усердием, — пробормотал он себе под нос, так, что услышать могла только Анна Львовна, — а вот дела чужие оставляет незавершёнными. Непорядок.

В словах не было гнева, только настороженность — та самая, что Анна Львовна узнавала безошибочно. Ей не хотелось продолжения. Всё в этом дворе — голоса, ваниль, шум детей и запах горячих пирожков — будто принадлежало другой жизни. Той, в которую не надо было приносить усталость тяжб и расчётливые упрёки.