Омен — Девчушка-чертенюшка

Наш неустрашимый герой узнаёт Тайну от нашей юной Героини

А внизу, в зале, Джин уже говорил вторично — чуть тише, но с той же ясностью, с тем внутренним весом, который не нуждается в повторении, но всё же повторяет:

— Мы уезжаем.

Фраза уже не звучала как реакция. Она стала фактом. Простым, плотным, как коврик у двери. Никто не ответил. Никто и не мог — потому что не с кем было спорить.

Карен, стоявшая чуть сбоку, будто вся съежилась. Не от страха — от того, что внутри её что-то отмерло. Она не взглянула на Джина, не сделала ни резкого движения. Только рука её медленно поднялась и нашла его ладонь, сжала крепко, намертво, как в тот вечер, когда всё только начиналось. В этом сжатии было и согласие, и мольба, и какое-то безнадёжное «да», от которого нельзя отказаться. Не протест — прощание.

Она ничего не сказала. Потому что не осталось слов. Все нужные уже были произнесены — в кухне, в кабинетах, в их спальне, даже в взглядах Делии. А всё остальное — уже излишне.

В тишине зала Лиза отодвинулась от окна. Не резким движением — ровно настолько, чтобы обозначить, что услышала. Она не встала в позу, не скрестила руки, не вздохнула. Только чуть повела плечом — как актриса, выслушавшая реплику и теперь готовая ответить.

— Очень жаль, — сказала она почти ласково. — Все волнуются.

И в голосе её не дрогнуло ничего. Ни гнева, ни горечи. Только — эта подчёркнутая, доведённая до безупречности ровность. Как у термометра в пустом помещении.

Джин молча посмотрел на неё. Не с раздражением. С каким-то вниманием, как на человека, которого вдруг перестал узнавать.

— Здесь больше невозможно, — сказал он. — Ни работать. Ни воспитывать ребёнка. Ни просто жить.

Лиза выждала паузу. Слишком долгую, чтобы не быть намеренной. Потом — тем же вежливым голосом:

— Если будет нужно, вещи вашей дочери соберу к вечеру.

Слово «вещи» прозвучало особенно. Холодно, как акт инвентаризации. Не «платья», не «игрушки», не «книги». А — «вещи». Как у отъезжающего заключённого или чиновника в отставке.

Карен резко втянула воздух. Хотела, кажется, возразить. Но тут же осеклась. Не из страха — из усталости. Она поняла, как и Джин: всё давно решено. Остались только эти любезности, как столовое серебро на распродаже.

Лиза подошла чуть ближе — и теперь в её лице появилось нечто похожее на участие. Но оно было выучено, точно отрепетировано — как все её интонации. У неё было право молчать, но она выбрала говорить.

— Надеюсь, вы взвесите всё, — произнесла она. — Поспешность... Она бывает необратимой.

Джин надел пальто. Делал это медленно, не спеша, но в каждом движении читалась безвозвратность. Он поправил воротник — с той деликатной точностью, с какой человек закрывает дипломатический портфель.

— Я ничего не взвешиваю, — сказал он. — Я делаю.

Карен уже стояла сзади. Молчала. Только держалась за перила — как за последний реальный предмет в доме, в жизни, в городе, который стал вдруг чужим.

Лиза стояла напротив. Без вражды. Даже без вызова. Но в её спокойствии была угроза — не прямая, но существующая. Она не отговаривала. Просто фиксировала. И уже, возможно, писала отчёт — в голове, по пунктам.

И именно это Джин заметил. Он понял: её не удивило. Она знала. И теперь действовала — по-своему, хладнокровно.

Он кивнул — не ей, не Карен, а как бы самому себе.

— Мы уезжаем, — повторил он. Уже не в зал. Не в пространство. В действительность. И вышел.

...666...

Пока внизу взрослые ещё говорили вполголоса, а в зале кто-то торопливо прощался, Делия и Саша поднялись по лестнице и вошли в её комнату. Дверь прикрылась за ними мягко. Лаванда в воздухе смешивалась с запахом бумаги и конфет. На подоконнике качалась завядшая веточка, оставленная кем-то из гостей.

— Я уезжаю, — сказала Делия надменно, расправляя складки на подоле. — Навсегда, — добавила с ноткой повелительности.

Саша стоял у двери, ссутулившись. Он кивнул, не сразу.

— Я знаю, — ответил он глухо. — Все уезжают. А я — нет.

Она подошла к столу, провела ладонью по крышке коробки с леденцами, будто проверяя, на месте ли всё.

— Я не хочу, чтобы это выглядело... Как бегство, — произнесла она тихо, почти оправдываясь.

— А как? — спросил он резко, но голос его дрогнул. — Как путешествие?

— Как необходимость, — выговорила Делия, глядя в окно. — Просто... Просто теперь всё иначе.

Саша подошёл ближе. Сел на край стула, потёр руки о колени.

— А если я спрячусь? В сундуке. Или в чемодане. Никто и не заметит.

— Перестань, — слабо усмехнулась она. — Ты же знаешь, что так нельзя.

— А если я побегу за вами? На станцию? — спросил он, как бы между делом, но глаза блестели. — Выбьюсь из последних сил, но догоню?

— Это не игра, Саша, — проговорила она, медленно поворачиваясь к нему. — Там — граница. Там — документы. Там всё по-настоящему.

— А мы — не по-настоящему? — спросил он вдруг. — Мы — что, игра?

Делия помолчала, потом подошла и села рядом. Очень близко.

— Мы — навсегда. Просто... Просто не рядом, — сказала она, и это прозвучало искренне, без всякой важности.

Он кивнул, быстро, будто не хотел показывать, как это его задело.

— Я тебе буду писать, — продолжала она. — Каждый месяц. Или даже чаще.

— А я не умею писать, — сказал он с упрямством. — Только читать.

— Тогда будешь ждать. Просто ждать, — мягко сказала она.

Он посмотрел на неё — в упор, серьёзно, по-взрослому.

— Я подожду. Только ты... Только ты не забывай.

— Не забуду, — сказала она сразу. — Никогда.

Они помолчали.

— Можно я возьму что-нибудь? — спросил он вдруг. — На память. Ну, что-нибудь твоё.

— Возьми, — кивнула она. — Вон ту заколку. Я всё равно больше её не надену.

Он подошёл к комоду, взял заколку, крепко зажал в руке.

— Спасибо.

— Саша, — сказала она вдруг. — Только не плачь, ладно?

— Не собирался, — буркнул он и быстро отвернулся.

Они сидели молча. Делия глядела на окно, Саша — на пол, где солнечный луч тонко расчерчивал дощатую щель. Тишина была почти уютной, но с каким-то подвешенным напряжением, будто в воздухе оставался ещё один, несказанный вопрос.