Омен Iv: Возбуждение

Исцеление от любви к мертвой девочке

Дженнингс посмотрел на него с тяжёлым выражением лица. Он знал, что всё это было больше, чем просто тоска по ушедшему человеку. Это было поиском себя, поиском смысла в хаосе, который оставила смерть этой девочки. Он мог бы снова сказать, что это всё всего лишь фотография, что Питер просто втюрился в образ. Но он знал, что это не помогло бы.

— Если ты не можешь её забыть, Питер, то почему бы тебе не взять у меня эту фотографию? Отдам за бесплатно. Ты думаешь, что она несёт в себе какой-то смысл. Ты хочешь держать её, смотреть на неё снова и снова, искать ответы в этом взгляде. Так почему бы тебе не забрать её? Может быть, так ты сможешь забыть, если будешь смотреть на неё на своём столе, а не только в голове.

Питер молчал. В его голове снова начали прокручиваться те самые мысли, которые он никак не мог выбросить. Он ощущал, как беспокойство растет внутри него, как тяжесть висит на груди, не давая возможности отдышаться. Но он не мог позволить себе просто взять фотографию и отдать её этому чувству пустоты. Он искал ответы — не на картинке, не в глазах этой девушки. Он искал их внутри себя.

Дженнингс, заметив молчание, снова заговорил, сдерживая раздражение, но при этом стараясь быть спокойным.

— Питер, ты меня не слышишь? Я сказал, что отдам её бесплатно. Ты хочешь её, возьми. — Он сделал паузу и добавил, с легкой насмешкой в голосе: — Это же не так, будто ты купишь её на аукционе. Ты зациклился на этом снимке, а ведь это просто работа. Модель, свет, объектив — всё.

Питер стоял перед фотографией, его взгляд был затуманен. Он почти физически ощущал, как тяжело его грудь сжимает это непреодолимое чувство, как желание взять эту фотографию в руки противоречит его внутреннему страху. Страху быть снова и снова вытянутым в ту пустоту, в тот немой вопрос в её глазах.

— Ты не понимаешь, Дженнингс... — его голос звучал почти беззвучно, едва ли мог быть услышан. Он шагнул к фотографии, но затем вдруг остановился, как если бы сам факт приближения к ней мог вызвать необратимые последствия. — Я не могу просто взять её. Я... Я не смогу держать её у себя дома.

Дженнингс, с хмурым выражением лица, не сразу понял, что именно Питер имеет в виду. Он поднял бровь, его глаза стали более проницательными, пытаясь уловить суть того, что скрывал Питер.

— Почему? — спросил он, спокойно, но с оттенком растущего недоумения. — В чём проблема? Если ты хочешь, бери. Я же сказал — бесплатно.

Питер почувствовал, как нервная дрожь опять охватывает его тело. Он пытался подобрать слова, но они не шли. Он знал, что его объяснение будет неуместным, что Дженнингс не поймёт его, но он всё равно попытался.

— Если я возьму её, — сказал он с явным усилием, — я буду каждый день, каждую минуту видеть её глаза. И... и я буду снова и снова спрашивать себя, что она хотела мне сказать. Я буду прокручивать её взгляд в голове, как в плену. Она будет там, в моей комнате, и я... я сойду с ума, Дженнингс. Я не смогу жить с этим.

Дженнингс нахмурился, внимательно слушая, но его выражение лица было скорее скептическим. Он шагнул к Питеру, похлопал его по плечу с лёгкой насмешкой.

— Ты преувеличиваешь, Питер. Она что, реально может говорить с тобой через фотографию? Ты же понимаешь, что она просто актриса. Просто модель для снимка. Это всего лишь работа, а не какой-то мистический культ. Ты себе накручиваешь. Это не такая уж большая трагедия, что она умерла. Это не меняет того, что ты видишь на снимке.

Но Питер не мог сдержать внутреннего напряжения. Его взгляд был твёрд, а голос — полон отчаяния.

— Нет, ты не понимаешь! — воскликнул он, почти закричав. — Ты не знаешь, что происходит в моей голове, когда я смотрю на неё. Это не просто фото, не просто модель. Я не могу её забыть, я не могу просто так оставить её, как ты говоришь, «работой». Я чувствую, как её взгляд пронизывает меня, и, чем больше я смотрю, тем больше она становится частью моей жизни. Я не могу взять её, потому что если я сделаю это, она станет частью меня, как болезнь. И я буду тосковать по ней, думать о ней. Как будто она живёт у меня в доме, будет следить за каждым моим шагом, задавать свои немые вопросы.

Дженнингс стоял в замешательстве, его лицо стало более серьёзным. Он, похоже, понял, что Питер действительно не шутит, но всё равно не мог полностью понять, что двигало им. Он был фотографом, и для него снимки — это просто кадры, результаты работы, которые можно выбросить, забыть и снова начать с чистого листа. Но Питер... Питер был другим.

Питер стоял у окна, его взгляд был направлен в никуда, а всё его тело было сжато в какой-то внутренней борьбе. Он чувствовал, как внутри него что-то рушится, как невыносимая тяжесть нарастающая с каждым взглядом на фотографию. Он не мог больше смотреть на неё. Не мог больше воспринимать её взгляд как что-то внешнее, чуждое. Этот снимок перестал быть просто фотографией — для него она стала живым существом. И каждое её молчаливое слово отзывалось в его голове.

И вот, когда он не выдержал, когда чувство отчаяния стало просто невыносимым, он развернулся и закрыл лицо руками. Всё его тело вдруг задрожал от рыданий, и ни одна сила в мире не могла бы его удержать. Он почувствовал, как всё внутри него вдруг разрушилось, и ему больше не хотелось сдерживаться.

Дженнингс, увидев его, не знал, что делать. Он никогда не был хорош в том, чтобы утешать, особенно когда не понимал, что именно происходит. Он подошёл к Питеру и положил руку ему на плечо, стараясь хоть как-то отвлечь его, дать почувствовать, что всё будет в порядке. Но что можно было сказать в такой момент?

— Питер... — его голос был тихим, но в нём звучала не только растерянность, но и некое сочувствие. — Я не понимаю, что с тобой происходит. Это просто фотография. Прости, я не могу тебе помочь, если ты не хочешь помочь себе сам.

Но Питер только сотрясался от слёз, не в силах ответить. Всё его существо было заполнено этой тоской, этим осознанием того, что он не может вернуть её, не может ответить на её немой вопрос. С каждым моментом его боль усиливалась, и его сознание ускользало всё дальше от реальности, оставляя его с этим пустым, бессмысленным вопросом, на который он не знал ответа.