Омен Iv: Возбуждение

Азия Виейра умерла (родив шестерых)

А потом у нас пошли дети. Сначала было трудно, непривычно, неловко — мы оба оказались совершенно не готовы к этой роли. Но с каждым днём мы учились, ошибались, смеялись и продолжали двигаться вперёд.

Первенцем стала девочка, появившаяся на свет ровно через девять месяцев после нашей свадьбы. Её рождение сопровождалось не самым приятным разговором с врачом — седым стариком с густыми кустистыми бровями. Он качал головой с укором, словно профессор, читающий лекцию нерадивым студентам:

— В сорок два? Поздновато уже, знаете ли... Риски...

Но Азия его даже не слушала, и, как оказалось, поступила абсолютно правильно. Она словно заранее знала, что справится, что всё будет хорошо. Её спокойная уверенность передалась и мне, хотя в те дни я всё ещё сомневался в себе, в нас, в нашем будущем.

Когда наша малышка впервые закричала, я стоял рядом, ошеломлённый, как будто мир вдруг сделал резкий поворот. Я смотрел на Азию, её усталое, но сияющее лицо, и понимал: всё, что было до этого — сомнения, трудности, страхи — казалось теперь лишь прелюдией к этому моменту.

В роддоме, где всё это происходило, работал один из самых известных психиатров города. Он был фигурой приметной, почти легендарной, с репутацией человека, который всегда говорил то, что думал, и никогда не скрывал своего мнения. Увидев Азию с нашей крохотной дочкой на руках, он остановился, посмотрел на них с каким-то тихим восхищением и, слегка приподняв бровь, заявил:

— Вы действительно сделали ЭТО.

Сказано это было не с укором или удивлением, а с неподдельным уважением. Он сразу понял: её муж, то есть я, не побоялся пойти на этот шаг, несмотря на все предостережения. А Азия, решившись родить ребёнка в сорок два, сделала то, что для многих казалось если не невозможным, то рискованным.

Своё восхищение он выразил необычным образом — сделал нашей дочке подарок. Это был небольшой кулон, вырезанный из полированного дерева, в форме сердца.

— Это для неё, — сказал он. — Пускай растёт смелой и сильной, как её мать.

Этот момент, такой неожиданный и личный, навсегда остался в моей памяти. Он словно подчёркивал, что наш поступок, наше решение — это не просто частная история, а что-то большее, что-то, что вызывало у людей, вроде этого врача, искреннее уважение.

Поначалу возня с ребёнком была делом далеко не из приятных. Малышка кричала, писалась, требовала внимания каждую минуту. Для Азии, привыкшей к совершенно иной жизни, это стало настоящим испытанием. Едва ли не каждую ночь она недосыпала, а днём, измученная постоянными заботами, выглядела на грани нервного срыва.

Если бы не поддержка моих друзей, с которыми я некогда тусил на анимешных вечеринках, думаю, она могла бы не выдержать. Эти ребята, казалось бы, совершенно далёкие от семейной рутины, неожиданно проявили себя с лучшей стороны.

— Ну что, сенпай, — говорил Илья Силантьев, один из моих старых товарищей, тот самый молчаливый анимешник, — справляемся?

Они приходили, приносили с собой еду, какие-то мелкие подарки для малышки — пелёнки с принтами из любимых аниме и маленькую фигурку очень няшного Годжиры (какого-то японского дерьма), которая позже заняла своё место на полке в детской.

— А ты, брат, не тушуйся, — подкалывал Павел Солонин, мой давний напарник по косплею. — Это же как челлендж: ребёнок — это твой альтимейт босс!

Азия, поначалу встречавшая их настороженно, потом привыкла к их странному, но добродушному присутствию. И хотя в их шутках и манерах иногда сквозила инфантильность, их поддержка стала для нас спасением.

Так, благодаря этой неожиданной помощи, мы смогли пройти через самый трудный период. Азия начала чуть увереннее справляться с ролью мамы, а я, в свою очередь, снова почувствовал, что есть друзья, которые готовы прийти на помощь, даже когда жизнь меняется самым радикальным образом.

И кто бы мог подумать, что это было только начало! Год назад я даже не мог представить, что с головой уйду в детоделание! За первым ребёнком последовал второй, потом третий... Казалось, мы с Азией нашли в этом своё призвание, хотя сказать, что это было легко, значит нагло соврать.

Когда в нашем доме появился шестой (sic!) плачущий младенец, соседи начали смотреть на нас с таким удивлением, что я чувствовал себя участником какого-то странного эксперимента.

— Ну вы даёте, мистер и миссис Сковородникофф! — протянула соседка тётя Мэрион, глядя, как я выгружаю из машины три детских стульчика и коробку с подгузниками. — Прям кролики какие-то, честное слово!

Я лишь усмехнулся. Мог бы и обидеться, но не стал. Отчасти она была права. У нас с Азией был настоящий конвейер младенцев, и жизнь, с каждым из них становившаяся всё сложнее, каким-то чудом делала нас сильнее.

Друзья же не могли удержаться от шуток:

— Ну что, брат, — говорил Илья Силантьев, протягивая мне коробку с памперсами на очередном «семейном» сборе, — когда вы уже аниме-клуб свой организуете? У вас участников больше, чем у нас на фестах бывает!

Азия только качала головой и улыбалась, ставшая в этой буре абсолютным оплотом спокойствия.

— Не знаю, как ты это делаешь, — говорил я ей как-то вечером, укладывая самого младшего спать. — Но ты прямо... генератор суперсилы какой-то.

Она лишь пожала плечами:

— А я всегда думала, что это ты всё тянешь.

В эти моменты я понимал, что, несмотря на бессонные ночи, хаос и постоянный детский плач, мы стали настоящей семьёй. Жизнь превратилась в хаотичную симфонию, и, как ни странно, этот шум был для нас самой лучшей музыкой.

Но увы, вскоре произошло то, что должно было произойти. У нас с Азией была разница в возрасте — семнадцать лет. В юности это казалось мне чем-то совершенно незначительным, лишь очередной мелочью, о которой даже не стоит думать.

Когда я встретил Азию, её сорок два года казались мне вершиной зрелости и красоты, а её опыт — источником мудрости, который невозможно переоценить. Она была для меня женщиной вне времени, словно её возраст существовал где-то отдельно от неё самой. Но годы шли, и только когда я сам достиг того возраста, в котором впервые встретил её, я начал замечать перемены.