Омен Iv: Возбуждение

Что такое «avlivro»?

Я стоял, затопленный страхом и сомнениями, не зная, что делать. В моей палате под столом был вонючий труп. Труп Виталия Иволгинского, или того, что от него осталось. Все это стало слишком реальным, и я понял, что у меня не было ни малейшего объяснения, как это могло случиться. Вопрос «что я скажу санитарам и медсёстрам» стал самым важным и самым неразрешимым.

Я пытался представить, как это будет. Как я скажу, что под столом, прямо в моей палате, лежит тело какого-то маньяка, который якобы умер задолго до того, как я сюда попал. Что скажет мне санитар, когда он войдёт? Как он на это отреагирует? Он, наверное, будет думать, что я с ума сошел. И ведь я сам не знал, что с этим всем делать. На секунду мне показалось, что весь этот кошмар — лишь плод моего воображения. Но как тогда объяснить запах, ужасающее зрелище, которое я только что видел?

Я резко выдохнул, и в голове стали появляться сумбурные мысли. Я должен успокоиться. Придумать, что сказать. Но как это сделать? Я пытался найти хоть малейший выход из этой ситуации, но всё, что я мог себе предложить, было ложью. Я мог бы сказать, что это не я, что кто-то подкинул труп. Но все, что меня остановило, было одно — я не знал, как объяснить, что я вообще оказался здесь, в этом месте, с этим ужасом.

Я посмотрел на дверь, стоящую напротив, и вдруг в палату вошёл санитар. Я почувствовал, как адреналин снова прокачивает кровь в венах. Санитар был большим и сильным, с мускулами, которые видно даже через белую рубашку, настолько плотной была ткань. Я, стараясь не смотреть под стол, просто стоял, держа взгляд на его лице, не зная, что мне делать.

Он принюхался, явно настороженный от странного запаха в воздухе. Моя голова была полна невыразимых мыслей, и я молчал, но в голове уже выстраивались возможные сценарии. Он спросил, нахмурившись:

— Чем тут так воняет?

Я замер, пытаясь собраться с мыслями. Ответить правдиво было невозможно, и я, не зная, что делать, сказал, что воняет дерьмом. Эти слова вырвались, как будто мне их пришлось проглотить, и теперь они с болью выходили наружу. Я, возможно, сам не верил в то, что сказал, но это было единственное, что пришло в голову.

Он на мгновение замер, посмотрел на меня, а потом просто засмеялся. Такой глупый смех, будто я только что рассказал ему какой-то анекдот. Он ничего не понял, наверное, подумал, что я шучу или что-то не так сказал. Его лицо оставалось спокойным, а голос почти весёлым, когда он произнес:

— Ха, ты что, с ума сошел? Тут всё нормально, воняет, наверное, чем-то обычным. Ну, ладно, я позову уборщицу, пусть уберет «дерьмо». — И, не дождавшись ответа, он развернулся и, не взглянув в сторону стола, просто ушел.

Я оставался стоять в тишине. В ушах всё гудело, а в голове звучала одна мысль:

— Он не увидел. Он ничего не заметил. Всё это было только во мне.

Но страх всё равно не проходил. Я по-прежнему не мог забыть, что под столом было нечто, что не должно было быть там. И теперь, когда санитар ушел, эта жуткая пустота вокруг становилась всё более и более угрожающей.

Я не знал, что делать дальше. Уборщица, о которой говорил санитар, может быть, и прибежит, но что она скажет, когда увидит, что там? Когда она увидит, что осталось от того, что я недавно ударил ногами? Будет ли она кричать? Или она просто не поймет, что это? И кто вообще в этом виноват? Я? Этот псих Виталий Иволгинский, который оставил свою смерть в этом месте? Или же я сам, который оказался в этом адском месте?

В конце концов, я так и остался сидеть в тишине, и когда уборщица вошла в палату, я лишь лениво поднял на неё взгляд. Она была молодой, в тусклой униформе, с длинными светлыми волосами, собранными в небрежный хвост. На лице её не было ни страха, ни удивления — лишь выражение профессионального равнодушия. Она взглянула на меня, как будто ничего странного не происходило, и тут же направилась к столу.

Мои глаза застыли на ней, когда она начала работать. Она даже не посмотрела под стол, не заметила жуткой картины, которую я пытался скрыть в своей голове. И вот, без единого звука, она аккуратно наклонилась и, взяв длинным веником, начала выметать остатки… того, что лежало под столом. Я не мог поверить своим глазам. Она, не удивившись, с точностью профессионала прибрала ЭТО, точно зная, что нужно сделать. Все было так, будто это был просто обычный мусор, который можно легко убрать. Никаких эмоций на её лице, только механическая работа.

Она аккуратно сложила всё в мешок, не произнесла ни слова и даже не взглянула на меня. Затем, с тем же равнодушным лицом, подхватила мешок и безо всякого замедления пошла к двери.

— Что это за чертовщина? — подумал я, не веря своим глазам.

Как она могла так спокойно это сделать? Она, должно быть, видела, что там было, и всё равно продолжала, как будто ничего не случилось. И на её лице не было даже намёка на удивление. Притворяется, что ли? Я с трудом смог совладать с собой, чтобы не остановить её, не спросить, как она могла не заметить ужаса, который я видел.

Когда она ушла, оставив после себя лишь свежий запах дезинфектора, я почувствовал, как в груди завёлся ещё один страх. Слова, мысли и воспоминания, переполненные сумасшествием, снова начали вихриться в голове. Что это было? Почему она так спокойно поступила? Почему все они, санитар, медсестры, даже уборщица, будто не замечают того, что происходит вокруг?

Сердце билось быстрее, а мысли заполнили меня беспокойством и страхом, как будто я оказался в ловушке какого-то странного мира, где всё не так, как должно быть. Где люди делают вид, что ничего не происходит, и я остаюсь последним, кто ещё не потерял рассудок.

Я сидел, всё ещё не веря в происходящее, когда услышал шаги. Это был тот самый санитар, детина с мускулами, который только что заходил в палату. Я машинально вздрогнул, когда он подошел ко мне, и только тогда заметил, что всё это время я продолжал держать книгу в руках. Не просто книгу — ту самую книгу о Азии Виейре и Виталии Иволгинском, которую я почти что разорвал в порыве ярости.