Омен Iv: Возбуждение

Голый кадр

Что изменилось, действительно? Возможно, ничего. Я всё так же оставался в своём одиночестве, поглощённый этой навязчивой мыслью, что в моей жизни больше нет места для мира, каким он был. Азия Виейра. Она была звёздной фигурой в истории, и для этого психа она стала чем-то большим, чем просто женщиной. Она была целью, идеалом, жертвой. И я — её муж, её защитник, или же кто-то, кто просто оказался на пути этой зловещей игры.

Но теперь мне было трудно найти место для неё в этой реальности, где всё, что оставалось — это воспоминания и картины, нарисованные чьими-то больными руками. Почему я был таким слабым, что позволил этому вообще касаться меня? Почему я позволил этому заново перерождаться в моей жизни?

Я сидел, пытаясь всё это осмыслить. И в какой-то момент понял — песни, письма, этот «фантик» — всё это было как нестерпимый яд, который разъедал моё сознание. Я сидел, переваривая эти абсурдные строки, жуткие образы и звуки, что продолжали звучать в моей голове. Это было как нескончаемая спираль, в которой я блуждал, не имея пути назад. Всё, что происходило, казалось частью какого-то кошмарного сна, из которого не удавалось проснуться.

Что мне делать с этим знанием? С этим ужасом, что Виталий Иволгинский так или иначе был связан с моей женой, и что он продолжал преследовать нас, даже после своей смерти? Я не мог забыть те строки, те странные песни, те картины, где девочка с коричневыми волосами держала в руках бумажку с её именем. Я был связан с этим, как будто стал частью его безумной игры.

Я попытался успокоиться. Поднялся с кровати и подошёл к окну. Внизу проезжали машины, люди шли по улицам, обычный день. Но как я мог вернуться в этот обычный мир, если в моей голове был этот чертов «фантик», песни, его письма и мысли, что теперь не покидали меня? Моя жизнь превратилась в странный калейдоскоп, где реальность сливалась с безумием, и я не мог понять, где одно заканчивалось, а другое начиналось.

Я решил, что мне нужно избавиться от всего этого. Оставить книгу, кассеты, записи, все эти доказательства того, что этот псих был с нами, даже когда его не было. Но куда я мог их деть? Сжечь? Но разве это уничтожит их влияние? Или они будут преследовать меня, как тень, ещё долго?

Может быть, мне стоит просто забыть, попытаться начать заново? Но как забыть, когда твоя жизнь превращается в театр абсурда, где все твои воспоминания о жене, о прошлом, запятнаны этим кошмаром?

Я снова задумался о том, что за человек это был. Почему он потерял связь с реальностью, почему писал о моей жене — тогда ещё актрисе? С каким лицом этот псих смотрел на мир, и что заставляло его превращать любовь, или то, что он называл любовью, в такие темные и извращённые формы?

В голове всё снова крутились обрывки того, что я читал — его письма, тексты песен, картинки. Он не был просто фанатом, он был одержим. Может быть, я даже был для него лишь фигурантом в его личной драме, а Азия Виейра — каким-то светлым символом, к которому он стремился, даже если это стремление приводило его к краю пропасти.

Я пытался представить его жизнь. Он был младше моей жены, как я понял из его песен. Наверное, он был одним из тех, кто проживал свою юность на краю реальности, пытаясь найти смысл в своих мучительных ощущениях. Может, его детство было таким же запутанным и несчастным, как и его душа. Неудивительно, что он пошёл по этому пути. Но почему он не смог остановиться? Почему он не искал помощи, когда уже давно потерял рассудок?

Я пытался представить, что могло бы стать с ним, если бы его кто-то остановил раньше, если бы кто-то показал ему, что его желания — это не любовь, а болезнь. Но теперь, глядя на всё это, я понимал — было поздно. Его фантазии, его монологи, его жестокие песни — всё это было слишком далеко от нормального мира. Вроде бы он был просто очередным потерянным человеком, но его вмешательство в мою жизнь, в жизнь моей жены, разрушало всё.

А потом я подумал о том, что если бы это продолжалось… Если бы он продолжил жить среди нас, я бы, возможно, так и не узнал всей этой жуткой правды. Это было бы просто чередой странных событий, которые я не мог бы объяснить. Но сейчас, когда я знал, что этот псих оставил свой след в нашей жизни, мне казалось, что я не могу вырваться из его тени.

Почему? Почему он выбрал мою жену? Почему именно она стала объектом его одержимости? Почему его любовь к ней привела его к этому страшному пути? Ведь она была просто девушкой, актрисой, с её мечтами и амбициями. Она не заслуживала всего этого.

Я снова задумался. Может быть, он видел в ней что-то, чего не видел я? Может, она была чем-то, чего он сам не мог достичь, или что-то, что он хотел сделать своим, чтобы почувствовать свою власть, свою значимость?

Ответов не было, и я всё больше чувствовал, что с каждым шагом, с каждым мысленным прыжком в прошлое, я погружаюсь всё глубже в его мир — мир, где нет норм, нет границ между реальностью и безумием.

Я вспомнил о том, что он, по информации в книге, был русским. Это многое объясняло. Он не был нигде, кроме России, и в моей жене видел заграницу, о которой мог только мечтать. Азия Виейра — актриса, ставшая известной за пределами страны, с её яркой, выразительной внешностью, с её жизнью, полной возможностей и успехов. Для него это было чем-то недостижимым. Она была символом чего-то другого, лучшего, чего ему никогда не достать. Она была тем, чего он хотел, чего он мечтал, но что оставалось для него недосягаемым.

Я мог бы понять, почему он стал одержим ей. Я мог бы понять, как его ограниченный мир в России мог наполняться фантазиями о человеке, который был далеко, о девушке, которую он видел только на экранах телевизоров и в газетах. Для него Азия Виейра, с её глазами, её харизмой, её успехами, могла быть воплощением всего, что он хотел бы иметь, но не мог. Она стала для него каким-то идеалом, недосягаемой вершиной, к которой он тянулся, несмотря на свою отчаянную беспомощность.

Но что могло заставить его перейти границу? Что могло подтолкнуть его на этот путь? Одна мысль, одна навязчивая идея, что он может быть с ней — он, такой маленький, никому не известный, слабый, грязный. И как этот несчастный псих попытался сделать её частью своей жизни, на самом деле лишь поглотив её образ. Он не понимал, что любовь, которую он чувствовал, не была любовью, а болезненной одержимостью.