Он мой наследник. Последний шанс для миллионера

Глава 3

Тая медленно сползла по косяку двери на пол, обхватив голову руками. Тишину квартиры, ставшую вдруг звенящей и гнетущей, пронзил ее сдавленный, безумный шепот, больше похожий на стон раненого зверя:

— Нет, нет, нет, нет…

Это было не просто отрицание. Это был отказ принимать новую, чудовищную реальность, в которой ее сын превратился в актив, в наследство, в разменную монету.

Из детской комнаты донесся сонный зов:
— Мама?

Одно это слово враз вернуло ее к реальности. Она вскочила, мгновенно, почти истерически смахнула с лица предательские слезы, оставившие на щеках соленые дорожки, и бросилась к сыну. Она ворвалась в комнату, залитую мягким светом ночника в форме месяца, и схватила его, прижала к себе так сильно, что почувствовала хрупкость его маленького тела и его быстрое, сонное сердцебиение. Он захныкал от неудобства, уткнувшись носом в ее шею.

— Все хорошо, солнышко, все хорошо, — шептала она, целуя его пахнущие детским шампунем волосы. — Мама здесь. Мама никому тебя не отдаст. Никому.

Но сердце ее бешено колотилось, а в ушах звенело от осознания полной, абсолютной беспомощности. Как она может бороться с таким человеком? Как она может его остановить?

В ту ночь она не сомкнула глаз. Сидя у кроватки спящего Никиты, она лихорадочно обдумывала варианты. Вызов полиции? Смешно. Он сам и есть закон. Обратиться к журналистам? Кто напечатает что-либо против него? Суд? Долгая, изматывающая тяжба, которую она гарантированно проиграет, лишившись последних сил и средств. Единственная мысль, которая виднелась слабым огоньком в конце этого туннеля безысходности, была безумной, отчаянной, но единственно возможной — бегство.

На следующий день она под предлогом болезни взяла отгулы на работе, сняла все накопленные деньги — жалкую сумму по меркам Крутова, но их могло хватить на несколько недель в глухой провинции. Купила два самых дешевых билета на автобус, уходящий в противоположный конец страны рано утром.

Она действовала как запрограммированный автомат, заглушая внутренний голос, который твердил, что это безумие, самоубийство, что он все равно найдет, что таких, как он, не остановить. Но древний, материнский инстинкт, инстинкт самки, защищающей своего детеныша, был сильнее голоса разума. Он кричал одно: «БЕГИ!».

Ровно через неделю, глубокой ночью, когда за окном бушевала метель, словно природа сама помогала ей скрыть следы, она разбудила Никиту, тепло одела его, бросила в старую спортивную сумку самое необходимое и вышла из квартиры, оставив ключи на столе.

Автобус тронулся в предрассветной тьме. Тая, прижимая к себе сонного сына, смотрела, как в заиндевевшем стекле тают огни родного города. Она чувствовала себя преступницей, сбежавшей из тюрьмы. Но это был побег не к свободе, а в неизвестность. Единственной ее надеждой было затеряться, стать призраком.

Они продержались почти три месяца. Снимали крошечную комнату в общаге в захолустном городке, где она устроилась уборщицей. Жили в постоянном страхе, она вздрагивала от каждого стука в дверь, от каждого незнакомого взгляда на улице. Но постепенно начала надеяться. Может, он махнул на них рукой? Может, передумал?

Однажды, возвращаясь из садика с Никитой, она увидела у своего подъезда черный, до блеска начищенный внедорожник. Рядом, прислонившись к капоту, стоял тот самый телохранитель. Он смотрел на нее через темные очки, и на его лице не было ни удивления, ни злости. Лишь холодная профессиональная удовлетворенность.

Дверь их комнаты была приоткрыта. Внутри, на единственном стуле, сидел Арсений Викторович Крутов. Он был в идеальном костюме, и его вид резко контрастировал с убогой обстановкой. Он с интересом разглядывал облезлые обои.

Увидев их на пороге, он поднял на Таю взгляд.
— Ну что ж, — произнес он без эмоций. — Пора заканчивать с этой комедией. Вы доказали свою… решительность. Но игра в прятки окончена.

Никита испуганно прижался к ее ноге.

— Что вы здесь делаете? Как вы нас нашли? — прошептала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Я делаю то, что должен. Я нашел своего внука, — он открыл портфель, лежавший у его ног. — У меня есть два варианта документов. Одни — о лишении вас родительских прав с обвинениями в похищении ребенка и неустойчивом психическом состоянии. Вторые — о вашем согласии на наше совместное проживание и мое опекунство. Выбирайте.

Тая молчала, обнимая сына. Она понимала, что это конец. Она загнала себя в угол. Бежать больше некуда. И суд он, конечно, выиграет.

— Я… я не отдам его, — хрипло сказала она. — Я поеду с ним.

Арсений Викторович внимательно посмотрел на нее, и в его взгляде впервые промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее уважение.
— Хорошо, — неожиданно согласился он. — Вы переедете в мой дом. Вы будете жить там вместе с Никитой. Вы остаетесь его матерью. Но его воспитанием отныне буду заниматься я. Выполните это условие — и у вас будет крыша над головой, еда, одежда и возможность быть рядом с сыном. Попытаетесь перечить или сбежать снова — я применю первый вариант документов. И на этот раз вы не просто потеряете его. Вы больше никогда его не увидите. Ясно?

Это была капитуляция. Горькая, унизительная, но единственно возможная. Она медленно кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Собирайте вещи. Машина ждет, — встал он, отряхивая с пальто несуществующую пыль.

Через час они ехали в его роскошном автомобиле обратно в город, который она так отчаянно пыталась оставить позади. Никита, напуганный и молчаливый, спал у нее на руках. Тая смотрела в окно на мелькающие снежные поля. Она проиграла сражение. Но война за сына только начиналась. И теперь ей предстояло жить на территории врага.