Он мой наследник. Последний шанс для миллионера

Глава 5

Первые дни в особняке Крутова напоминали жизнь в гигантском, безупречно чистом аквариуме. Стеклянные стены, идеальный порядок, застывшая, почти стерильная красота, в которой нечем было дышать. Воздух был густым и неподвижным, наполненным запахом дорогой полировки и свежесрезанных, без единого изъяна, цветов, которые кто-то молча менял каждый день в напольных вазах.

Каждый их шаг по бесшумным ковровым дорожкам, каждый вздох, каждое слово, сказанное шепотом в огромных, пустых залах, казалось, было на учете. Звонкая тишина то и дело прерывалась мягким, почти неслышным шуршанием — это передвигалась по дому прислуга. Горничные в белоснежных фартучках, невозмутимый повар в белом колпаке, садовник, стригущий уже идеальные кусты под окнами — все они были частью этого безупречного механизма.

Они были вежливы до безупречности, но их взгляды, пустые и отстраненные, неизменно скользили мимо Таи и Никиты, будто их не существовало вовсе. Если Тая обращалась с вопросом, она получала короткий, точный ответ, произнесенный без единой лишней эмоции, и человек тут же растворялся в пространстве, словно призрак. Они обслуживали, но не замечали. Подавали идеально приготовленные блюда, поправляя складки на салфетках, но не видели, как Тая отодвигала тарелку, не в силах проглотить ни кусочка от сжимавшего горло кома тревоги.

Никита, привыкший к тесной, но уютной хаотичности их старой квартиры, сначала жался к матери, не решаясь бежать по зеркальному паркету, в котором отражался его испуганный силуэт. Его тихие вопросы: «Мама, а кто этот дядя? А мы когда домой?» — терялись в высоких потолках, не получая ответа. Его мир сузился до одной, отведенной им детской, заставленной дорогими, холодными игрушками, которые нельзя было разбросать, потому что они тут же молча и аккуратно возвращались на свои места невидимой рукой.

Они были не людьми, а частью нового интерьера, который следовало содержать в идеальном порядке. Дорогим, но чужим активом, временно размещенным в этих стенах. И от этой мысли, от этого всевидящего, безразличного молчания, по коже Таи бежали мурашки. Она ловила себя на том, что задерживает дыхание, прислушиваясь к тишине, в которой было слышно только биение ее собственного, перепуганного сердца.

Ровно в два дня Тая, держа за руку нарядного и напуганного Никиту, спустилась в столовую. Комната с длинным полированным столом, способным вместить два десятка человек, казалась еще более безжизненной, чем остальные. Арсений Викторович уже сидел во главе стола, погруженный в чтение отчета на планшете. Он лишь кивком указал им места.

Обед проходил в гробовой тишине, нарушаемой лишь тихим звяканьем серебряных приборов. Никита, привыкший к маминым разговорам за едой и смешным рожицам из картошки, сидел, затаившись, и почти не ел.

— Ребенок должен питаться сбалансированно, — раздался вдруг холодный голос Арсения Викторовича, заставив Таю вздрогнуть. — Он ковыряется в тарелке. Это признак плохого аппетита или избалованности?

— Он просто не привык, — тихо возразила Тая. — И он скучает по… по нашей еде.

— «Ваша еда» состояла из полуфабрикатов и макарон, если я правильно изучил вопрос. Здесь ему будут прививать правильные гастрономические привычки.

Тая стиснула зубы, чувствуя, как по щекам заливает краска унижения. Она молчала. Спорить было бесполезно.

Война началась с мелочей. С распорядка дня. Арсений Викторович нанял для Никиты строгую гувернантку с дипломом престижного европейского университета, мисс Эдит. В три года мальчик должен был начинать день с «развивающих игр» на английском, затем — уроки лепки и рисования «по методике», прогулка по строго отведенному маршруту в саду под присмотром, тихий час по расписанию.

Тая пыталась сопротивляться.
— Он же еще маленький! Ему нужно просто играть, бегать, а не учиться как в школе!

— Бесструктурное времяпровождение — это потеря времени, которое можно инвестировать в развитие, — парировал Крутов. — Я не намерен вырастить неуча.

Однажды Тая, зайдя в комнату к сыну после его «урока», застала его плачущим. Мисс Эдит заставляла его собирать сложный пазл, а он не мог и просто хотел свою старую, потрепанную машинку.
— Мама, я устал, — рыдал он, уткнувшись в ее колени.

Тая, не в силах сдержаться, накричала на гувернантку и увела сына гулять без разрешения. Они просто бегали по снегу, валялись в сугробах и смеялись — впервые за долгое время.

Вечером Арсений Викторович вызвал ее в кабинет. Это было первое посещение его святая святых. Комната, заставленная дисплеями с биржевыми сводками, с огромным кожаным креслом и портретом сурового старика — основателя клана — на стене.
— Вы нарушили режим дня и проявили неуважение к персоналу, — начал он без предисловий.
— Он плакал! Ему три года, а вы пытаетесь сделать из него робота! — выпалила Тая, вся дрожа от гнева.

Он внимательно посмотрел на нее, отложив в сторону перо.
— Вы считаете, что знаете лучше, как воспитать наследника многомиллионного состояния?
— Я знаю, как воспитать счастливого ребенка! — парировала она. — А вы — нет!

Он поднял бровь. Казалось, ее вспышка его скорее заинтересовала, чем разозлила.
— Счастье — понятие растяжимое. Успех, власть, уверенность в завтрашнем дне — вот что я могу ему дать. Ваши методы приведут его к жизни на обочине. Как вас.

Эти слова прозвучали как пощечина. Горечь и ярость, копившиеся все эти годы — с момента, когда Глеб бросил ее с его же ребенком, до нынешнего ощущения себя бесправной заключенной в золотой клетке — прорвались наружу. Она выпрямилась во весь рост, и ее глаза, обычно такие мягкие, вспыхнули зеленым огнем.