Он мой наследник. Последний шанс для миллионера

Глава 6

— Успех? Власть? — ее голос, обычно тихий, зазвучал звеняще и резко, рассекая стерильный воздух в кабинета. — Это вы называете успехом? Вы уже однажды воспитали такого «успешного» человека! Взрастили бездушного эгоистичного урода, для которого чувства других людей — всего лишь объект для спора, развлечение на один вечер!

Она видела, как его лицо побелело, как сузились зрачки. Но остановиться уже не могла.

— Ваш сын, Арсений Викторович, сломал мне жизнь ради забавы! Он бросил своего собственного ребенка, потому что тот не вписывался в его успешное, властное будущее! И вы хотите, чтобы Никита вырос таким же? Холодным, расчетливым чудовищем, которое видит в людях лишь инструменты? Вы называете жизнь на обочине — я называю это честностью! А ваше богатство и ваша власть не сделали вашего сына счастливым! Они лишь дали ему возможность безнаказанно ломать жизни! И он сломал свою так нелепо, что это смешно и страшно одновременно!

Она тяжело дышала, грудь вздымалась от нахлынувших эмоций. Она ждала взрыва. Ждала, что он позовет Игоря и телохранителей вышвырнуть ее из кабинета, из дома, из жизни Никиты.

Но взрыва не последовало.

Арсений Викторович откинулся на спинку кресла. Он не смотрел на нее. Его взгляд был устремлен куда-то в прошлое, на портрет сурового старика на стене. В комнате повисла тягостная, давящая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом компьютеров и ее собственным прерывистым дыханием.

Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, усталым и лишенным всякой привычной властности. В нем слышалась лишь бесконечная, накопившаяся годами горечь.

— Вы думаете, я не знаю, каким он вырос? — он произнес это почти шепотом. — Думаете, я не видел его пренебрежения ко всем, кто слабее? Его цинизма? Его… пустоты?

Он медленно повернул к ней лицо. И впервые Тая увидела не всемогущего титана Крутова, а просто уставшего мужчину, сломленного смертью сына, в глазах которого читалась неподдельная боль.

— Я пытался сделать его сильным. Лидером. Я дал ему всё, чего был лишен в его годы. Но я… упустил что-то главное. Что-то, что нельзя купить и во что нельзя инвестировать. И теперь я остался с огромной империей… и с ничем. С одним лишь осознанием того, что мой сын умер, так и не узнав, что такое быть по-настоящему живым.

Он замолчал, вновь глядя на портрет.
— Ваши слова… они ужасны. Но, боюсь, в них есть доля правды. Грубой и неудобной.

Тая стояла, не зная, что сказать. Ее гнев испарился, оставив после себя странную смесь жалости и настороженности. Она видела его уязвимость, и это пугало ее еще больше, чем его гнев.

— Я не хочу, чтобы Никита повторил путь своего отца, — наконец выдохнула она. — Я хочу, чтобы он был добрым. Чутким. Чтобы он умел любить и быть любимым. Этому вы его научите.

Арсений Викторович медленно кивнул, все еще не глядя на нее.
— Ладно, — тихо сказал он. — Убедили. Мисс Эдит получит четкие распоряжения с завтрашнего дня . Вы будете вместе заниматься развитием Никиты. Мисс Эдит умерит свое рвение, а вы добавите игр и внимания. Но я буду следить. И я ожидаю прогресса. Можете идти.

Тая молча кивнула и, почти не чувствуя под собой ног, вышла из кабинета. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Она прислонилась к холодной стене коридора, пытаясь осознать, что только что произошло.

Она не просто отстояла право быть матерью. Она, кажется, пробила брешь в неприступной крепости Арсения Викторовича Крутова. И теперь стало еще страшнее. Потому что противник, которого она начала понимать, был гораздо опаснее бездушного тирана.

Прошло несколько недель после того разговора. Напряжение в доме, если и ослабло, то не намного. Мисс Эдит, получив указания, стала сдержаннее, но ее холодная, методичная натура все равно проскальзывала в каждом слове. Тая старалась находить компромиссы, стискивая свои «глупые» игры и смех в строгий распорядок дня.

Новой точкой столкновения стало образование. Вернее, его отсутствие, с точки зрения Арсения Викторовича.

Однажды вечером, за ужином, Никита, разгоряченный игрой, радостно и сбивчиво начал рассказывать, как они с мамой «пускали кораблики» в большой луже у фонтана. Он тыкал пальчиком в тарелку, показывая, как они плавали, счастливо смеясь.

Арсений Викторович слушал с каменным лицом, а потом его взгляд упал на руки мальчика. Ногти были подстрижены, но под ними отчетливо виднелась темная каемка земли.

— Ты играл в грязи? — его голос прозвучал как удар хлыста, резко оборвав детский лепет.

Никита instantly замолчал, испуганно сжался и посмотрел на маму.
— Это… мы просто немного испачкались, — тихо начала Тая. — Он же ребенок, он познает мир…

— Познает мир? — Крутов отставил вилку. Звякнув, она ударилась о тарелку. — Он познает мир через грязь и бактерии? Вы понимаете, что это не только негигиенично, но и попросту неприлично? У меня растет наследник, а не уличный беспризорник. С завтрашнего дня все прогулки — только по расчищенным дорожкам. И в перчатках.

— В перчатках? — не поверила своим ушам Тая. — Но он же должен чувствовать траву, песок, листья! Это важно для развития!

— Для развития важны чистые руки и понятия о субординации! — его голос загремел, заставив Никиту расплакаться. — Я вижу, ваше влияние сводит на нет все усилия по привитию ему должных манер. Он начинает вести себя как… как обычный дворовый мальчишка.

Тая вскочила с места. Спокойствие, найденное после последнего разговора, испарилось.
— Он и есть обычный мальчишка! И он имеет право пачкать руки, падать, набивать шишки! Иметь свое детство, а не быть запертым в стерильной коробке, как… как ваши акции в сейфе! Вы хотите вырастить такого же тепличного растения, каким был Глеб? Хрупкого, который поскользнулся на мокром полу и разбился? Может, именно потому он и был таким неуклюжим в жизни, что его никогда не выпускали побегать по лужам и залезть на дерево?!

Она сказала это на одном дыхании, снова, как тогда, не думая о последствиях. Слово «Глеб» повисло в воздухе тяжелым, ядовитым туманом. Никита рыдал громче.