Он мой наследник. Последний шанс для миллионера

Глава 9

Но вместо взрыва он резко швырнул испорченный журнал на стол.
— Хорошо, — прошипел он. — Раз уж его «творчество» так важно, пусть это и будет его единственным занятием на сегодня. Вместо прогулки и английского с мисс Эдит будет сидеть и рисовать. Пока не испортит всю пачку бумаги. Чтобы понял, что такое настоящий труд и где его место.

Это было не наказание. Это было издевательство. Превратить радость в принудительную повинность.

— Вы не имеете права! — вырвалось у Таи.

— Имею! — отрезал он. — Пока вы живете под моей крышей, я решаю, что имеет значение, а что — нет. Или вы забыли, что сказала та самая «тетя»? Вы здесь по моей воле. И я могу эту волю изменить.

Он повернулся и ушел, оставив ее с уничтоженным ребенком и с пачкой чистой бумаги, которая вдруг стала выглядеть как орудие пытки.

Тая опустилась на шелковую обивку дивана в гостиной, чувствуя себя не просто уставшей, а окончательно разбитой, выжатой досуха. Она проиграла. Снова. Арсений Викторович с хирургической точностью дал ей немного иллюзии контроля, позволил поверить, что у нее есть хоть какое-то право голоса в этом доме, а затем одним точным, холодным ударом — через свою сестру — жестоко и наглядно напомнил, кто здесь истинный хозяин. И самое горькое, самое унизительное было в том, что он, по сути, был прав. Ее присутствие здесь, сама возможность дышать этим воздухом, кормить своего сына — все это было лишь по его милости, по его прихоти. И эта мысль жгла изнутри, была горче любых откровенных оскорблений со стороны Алисы Демидовой. Та была открытым врагом, а эта осознанная зависимость — тюрьмой без решеток.

Прошло несколько дней после инцидента с журналом. В огромном особняке воцарилось звенящее, ледяное молчание, тяжелое, как свинец. Арсений Викторович полностью исчез из их с Никитой жизни, не появляясь на совместных обедах и ужинах, проводя все время в своем кабинете за закрытыми дверями или на бесконечных совещаниях в городе. Его отсутствие было красноречивее любого крика. Тая чувствовала себя заключенной в роскошной, идеально отреставрированной тюрьме, где каждое ее движение, каждая попытка занять сына, каждый вздох Никиты находились под незримым, но неусыпным контролем многочисленной прислуги, этих безмолвных стражей его империи.

Однажды утром, когда слабый осенний свет едва пробивался сквозь высокие окна, Тая, уже измотанная морально, пыталась уговорить расхныкавшегося Никиту надеть на прогулку те самые резиновые сапоги — ярко-желтые, с фигурками лягушат. Мальчик наотрез отказывался, инстинктивно помня, что эти сапоги стали для него символом какого-то непонятного, но строгого запрета и маминых внезапных слез. Он упирался, капризничал, и Тая готова была уже сдаться, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы бессилия.

Однажды утром, когда Тая пыталась уговорить Никиту надеть на прогулку те самые резиновые сапоги (мальчик наотрез отказывался, помня, что они стали символом какого-то непонятного ему запрета и маминых слез), в детскую без стука вошел Игорь.

— Господин Крутов просит вас обоих в холл. Срочно, — произнес он своим бесстрастным тоном.

Сердце Таи упало. Что теперь? Новая кара? Окончательный приговор? Взяв за руку напуганного Никиту, она спустилась вниз.

В холле, рядом с Арсением Викторовичем, стоял незнакомый мужчина в очках и с дипломатом. Его вид кричал о законности и порядке.

— Это господин Соколов, нотариус, — холодно представил его Крутов, не глядя на Таю. — Мы здесь для того, чтобы оформить документы.

У Таи перехватило дыхание. Это был тот самый момент. Он решил избавиться от них. Лишить ее прав. Все ее борьба, все унижения оказались напрасны.

— Арсений Викторович, прошу вас… — начала она, но он резко прервал ее.

— Молчите и слушайте, — его тон не допускал возражений. Он повернулся к нотариусу. — Приступайте.

Нотариус, щелкнув дипломатом, извлек стопку бумаг.
— Да. Итак, документ касается несовершеннолетнего Никиты Крутова. Господин Крутов, вы подтверждаете, что являетесь биологическим дедом ребенка и признаете его своим прямым наследником?

— Подтверждаю и признаю, — отчеканил Арсений Викторович.

Тая сжала руку Никиты так, что он всхлипнул. Вот оно. Сейчас он потребует отказ.

Нотариус кивнул и перевел взгляд на Таю.
— А вы, Таисия Орлова, подтверждаете, что являетесь биологической матерью Никиты Крутова и не отказываетесь от своих родительских прав в пользу Арсения Викторовича Крутова?

Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Глаза застилали слезы. Она медленно, с трудом, покачала головой.

— Я… не откажусь. Никогда, — прошептала она.

Нотариус снова кивнул, делая пометку.
— Это ваше право. Однако, согласно воле Арсения Викторовича, с настоящего момента на имя Никиты Крутова открывается целевой счет, на который ежемесячно будут перечисляться средства на его содержание, образование и лечение. Вы, как законный представитель, будете иметь к нему доступ, но все траты будут контролироваться и должны быть обоснованы. Кроме того, — нотариус перелистнул страницу, — Арсений Викторович составляет завещание, в котором единственным наследником всей своей движимой и недвижимой собственности, а также контрольного пакета акций компании «Крутов-Холдинг» указывает Никиту Крутова. До его совершеннолетия управление осуществляет назначенный опекун и попечительский совет.

Тая стояла, не понимая. Это был не отказ. Это было… признание. Официальное, законное, железобетонное признание прав Никиты. Но не ее. Ее даже не упомянули.

— А… а я? — выдавила она, чувствуя себя совершенно потерянной.