Он мой наследник. Последний шанс для миллионера

Глава 11

Прошло несколько недель. Весеннее солнце наконец растопило последний снег, и сад вокруг особняка ожил, наполнившись птичьим гомоном и свежей зеленью. Никита, как и всякий нормальный ребенок, рвался на улицу, чтобы исследовать каждую лужу, каждую прошлогоднюю шишку и каждую проклюнувшуюся травинку.

Именно эта страсть к исследованию и стала причиной новой стычки.

Тая, вооружившись теми самыми резиновыми сапогами и курткой, вывела сына в сад. Они отправились в дальний угол, где под старой раскидистой ивой лежало несколько больших камней, поросших мхом. Для Никиты это был целый мир пещер и замков.

Тая, увлеченная его восторгом, на мгновение отвлеклась, отвечая на сообщение от матери на телефоне. Этого мгновения хватило.

Она услышала счастливый визг и обернулась. Никита, сияя от восторга, бежал к ней, сжимая в грязных, мокрых от земли ручонках огромного, жирного дождевого червя.

— Мама, смотри! Друг! Он живой!

В этот момент из-за поворота аллеи появился Арсений Викторович. Он совершал свой ежевечерний обход владений. Его взгляд упал на внука. На его перепачканную в грязи куртку. На его руки, в которых извивалось нечто отвратительное. И на его сияющее, счастливое лицо.

Лицо Крутова исказилось гримасой брезгливости и… паники.

— Брось эту гадость немедленно! — его команда прозвучала так громко и резко, что Никита вздрогнул и замер на месте, а червь выскользнул из его пальцев и шлепнулся в лужу. — Что это?! Руки! Посмотри на свои руки! Они в грязи! В микробах!

Он говорил с настоящим ужасом, словно мальчик поднял не червя, а ядовитую змею.

Никита, оглушенный криком, раздавленный тем, что его «друг» — это «гадость», расплакался.

— Он… он хороший… — всхлипывал он.

— Хороший? — Арсений Викторович был вне себя. Он схватил Никиту за руку, отдергивая его от лужи. — Это паразит! Переносчик болезней! Ты что, не понимаешь? Сейчас же марш в дом! Мыть руки с мылом! И сжечь эту куртку!

— Арсений Викторович, успокойтесь! — вступилась Тая, пытаясь освободить руку сына. — Это всего лишь дождевой червь! Он безобидный! Все дети их ловят!

— Все дети? — он повернулся к ней, и в его глазах бушевала настоящая буря. Его брезгливость явно была иррациональной, глубокой, почти животной. — Все дети ползают в грязи и таскают в руки мерзость? Это вы называете нормальным? Я не хочу, чтобы мой внук был как «все дети»! Я не хочу, чтобы он был… грязным!

— Он не грязный, он живой! — закричала Тая в ответ, теряя самообладание. Его реакция была неадекватной, и это ее пугало. — Он познает мир! Он не боится прикоснуться к нему! В отличие от вас! Вы боитесь всего живого, что не упаковано в стерильную оболочку! Вы боитесь грязи, эмоций, чувств! Вы хотите запереть его в стеклянный ящик, как свою коллекцию дорогих часов, чтобы ни одна пылинка не смела к нему прикоснуться! Вы растите не человека, а экспонат!

Они стояли друг против друга посреди awakening сада — он, сжимая руку плачущего ребенка, она — с глазами, полными слез ярости и обиды за сына. Между ними на земле беспомощно извивался виновник скандала.

— Я не допущу, чтобы он рос в грязи и антисанитарии! — прошипел он. — Я знаю, к чему это приводит! Я видел…

Он вдруг замолчал, сжал губы. Боль, та самая, глубокая и старая, мелькнула в его глазах, гася гнев. Он резко отпустил руку Никиты.

— В дом. Немедленно, — бросил он уже более сдержанно, но все так же непреклонно, и быстрыми шагами направился к особняку, оставив их одних.

Тая, вся дрожа, подняла с земли ревущего Никиту и понесла его домой. Она мыла его в ванной, а он все плакал, повторяя: «Он же хороший, он же друг…»

В тот вечер Арсений Викторович был мрачнее тучи. Дом снова погрузился в ледяное молчание. Но на этот раз в нем висело нечто большее, чем просто гнев. Висело признание какого-то старого, незажившего страха. И Тая понимала, что эта стычка была не просто о черве. Она была о чем-то гораздо более глубоком и болезненном, о чем он не мог и не хотел говорить.

На следующий день в доме стояла гробовая тишина. Арсений Викторович не вышел к завтраку. Игорь передал, что хозяин нездоров и просит не беспокоить. Тая чувствовала себя виноватой и растерянной. Ее слова, брошенные в гневе, явно попали в какую-то открытую рану.

К вечеру тревога за него пересилила страх. Она налила в чашку бульона, который варила для Никиты — наваристый, домашний, с мелко нарезанной зеленью — и понесла в его кабинет.

Дверь была приоткрыта. Она постучала и, не дождавшись ответа, осторожно вошла.

Кабинет был погружен в полумрак. Шторы были задернуты. Арсений Викторович сидел в своем кресле, откинув голову назад. Он не спал. Его лицо при свете настольной лампы выглядело уставшим и постаревшим. На столе перед ним стоял недопитый виски.

— Я принесла вам бульона, — тихо сказала Тая, ставя чашку на край стола. — Вам стоит что-то поесть.

Он медленно повернул к ней голову. Его взгляд был пустым.
— Оставьте.

Она не ушла. Она видела, что с ним что-то не так. Что-то серьезное.
— Арсений Викторович… что случилось? Вчера… я не хотела…

— Вы не знали, — перебил он ее, и его голос звучал глухо, безжизненно. — Вы не знали, откуда эта… брезгливость.

Он помолчал, глядя в темноту за шторами.
— У Глеба была няня. Вера Степановна. Пожилая, добрая женщина. Он ее обожал. Она… разрешала ему все то, что вы называете «познанием мира». Копаться в земле, ловить жуков, возиться с дворовыми собачатами. Она называла его «мой маленький исследователь».

Он сжал руку в кулак, костяшки побелели.
— Однажды он принес в дом какую-то заразу. С грязных рук. Банальная кишечная инфекция. Но его организм, изнеженный стерильной чистотой, с ней не справился. Он чуть не умер. Неделю он провел в реанимации под капельницами.