Он мой наследник. Последний шанс для миллионера

Глава 12

Тая замерла, слушая.

— Моя жена… — голос Крутова дрогнул. — Она не пережила этого. У нее было слабое сердце. Испуг, бессонные ночи у его постели… Ее не стало через месяц после его выписки. Инфаркт.

Он сделал глоток виски, его рука дрожала.
— После этого я уволил Веру Степановну. Выбросил все его «коллекции» жуков и камней. Запретил ему прикасаться к чему бы то ни было на улице. Я окружил его стерильной чистотой, как стеклянным колпаком. Я думал, что спасаю его. А в итоге… — он горько усмехнулся, — я вырастил человека, который боялся жизни. Который искал острых ощущений в глупых спорах и погоне за легкими эмоциями, потому что был лишен всего настоящего, всего живого. И в конце концов он нашел свою смерть на идеально начищенном мраморном полу. Из-за нелепой случайности, к которой был не готов. Потому что я не научил его быть осторожным с реальным миром. Я просто спрятал его от мира.

Он умолк. В кабинете повисла тишина, тяжелая и исповедальная.

Тая смотрела на него, и ее сердце сжималось от боли. Теперь она понимала. Его иррациональный страх, его маниакальная чистота, его желание контролировать каждую мелочь — это была не просто блажь тирана. Это была незаживающая травма. Попытка заглушить вину и ужас прошлого.

— Вы не виноваты, — тихо сказала она. — Вы пытались защитить его. Как любой отец.

— Но это не сработало, — он посмотрел на нее, и в его глазах стояла неприкрытая боль. — И теперь я вижу, как Никита тянется к тому же самому. К земле, к червям, к жизни. И я снова чувствую этот ужас. Этот парализующий страх, что я снова все испорчу. Что из-за моей слепоты или из-за вашей… снисходительности с ним случится беда.

Он говорил «вы», но имел в виду себя. Он боялся самого себя. Своего прошлого опыта.

Тая подошла ближе и осторожно присела на корточки рядом с его креслом, как раньше садилась рядом с плачущим Никитой.
— Вы не испортите, — сказала она мягко, но твердо. — Потому что теперь вы не один. Я здесь. И я не позволю ему съесть червя. Но я и не позволю запереть его в стерильную коробку. Мы будем учить его вместе. Учить быть осторожным, но не трусливым. Сильным, но не жестоким. Мы можем научиться этому вместе. Если вы позволите.

Он смотрел на нее, на ее простое, искреннее лицо, на глаза, в которых не было осуждения, а было лишь понимание и… надежда. Он медленно, почти машинально, потянулся к чашке с бульоном и сделал глоток.

— Он… теплый, — произнес он, словно удивляясь простому факту.

— Домашняя еда всегда лучше лечит, чем виски, — тихо улыбнулась Тая.

Он не ответил на улыбку, но отпил еще глоток. И в этом простом действии было что-то важное. Капитуляция. Не перед ней, а перед необходимостью меняться. Признание, что он не всесилен. Что ему нужна помощь.

— Завтра, — сказал он хрипло, — если будет хорошая погода… вы можете показать ему… как правильно брать червей. Чтобы не раздавить. И чтобы руки потом мыть. С мылом.

— Обязательно, — кивнула Тая. — Я научу его. И он научит нас.

Она вышла из кабинета, оставив его одного с чашкой теплого бульона и с тяжелым грузом прошлого, который, возможно, впервые за долгие годы стал чуть-чуть легче. Война не закончилась. Но на смену стычкам приходило перемирие, основанное не на силе, а на взаимной боли и взаимном исцелении.

Но именно после этого что-то начало меняться. Медленно, почти незаметно.

Тая перестала идти на пролом. Она начала действовать иначе. По утрам она сама, без напоминаний, стала готовить для Арсения Викторовича кофе. Не тот, что делал повар, а тот, что умела варить она — с щепоткой соли и кардамоном, как делал ее отец. Молча ставила чашку ему на поднос с утренней почтой и так же молча уходила.

Она не сидела сложа руки. Она перебрала всю детскую одежду, которую закупил Игорь, и аккуратно подшила то, что было велико Никите. Она нашла на кухне старую плетеную корзину и сложила в нее разбросанные по комнате игрушки, создав подобие уюта.

Как-то раз Арсений Викторович зашел в гостиную и застал ее на ковре перед камином. Она показывала Никите, как делать самолетики из старой газеты, которую кто-то оставил на столе. Они смеялись, стараясь запустить их так, чтобы они долетели до огня.

Крутов замер в дверях, наблюдая. Он видел, как свет огня играет на их счастливых, сосредоточенных лицах. Как сын смотрит на мать с обожанием и полным доверием. Этого нельзя было купить ни за какие деньги. Этого не могла дать ни одна гувернантка.

— Дедуля! — вдруг крикнул Никита, заметив его. — Иди к нам! Помоги, у меня не получается!

Арсений Викторович застыл, словно его прикоснулись раскаленным железом. Он колебался мгновение, а затем, к собственному удивлению, медленно подошел и опустился на колени на мягкий ковер. Его идеально отутюженные брюки смялись.

— Вот так, — тихо сказала Тая, и ее пальцы, ловкие и уверенные, коснулись его ладони, вкладывая в нее бумажный самолётик. — Нужно дуть легче, иначе он перевернется.

Он, человек, привыкший отдавать приказы и держать под контролем многомиллионные сделки, сконфуженно дунул на хлипкое бумажное изделие. Самолетик дрогнул и поплыл по воздуху. Никита залился счастливым смехом.

— Получилось! Дедуля, ты молодец!

Арсений Викторович поднял взгляд на Таю. Она смотрела на него не со страхом или ненавистью, а с… теплой, немного грустной улыбкой. В ее глазах он увидел не золотоискательницу, не расчетливую авантюристку, а просто молодую женщину, которая изо всех сил старается защитить своего ребенка. И которая, вопреки всему, сохранила в этой холодной крепости каплю тепла и жизни.

Тот вечер он полностью посвятил Никите и Тае . А на следующее утро чашка кофе, которую Тая поставила ему на поднос, дожидалась его уже не одна. Рядом с ней лежал маленький, кривой, но очень старательно сделанный бумажный самолётик.