Он назвал меня своей судьбой

Глава 3

Ровно в семь вечера та же безупречная машина ждала Валю возле отеля. Дорога заняла больше часа, вот они миновали центр, поднялись в холмистые, утопающие в зелени предместья Стамбула и, наконец, остановились у массивных, но минималистичных ворот, которые бесшумно разъехались в стороны.

Дом, в который привёз Валю водитель, не был похож на шикарный особняк. Жилище представляло из себя длинную, приземистую бетонную конструкцию с панорамным остеклением, словно парящую над обрывом. Архитектурный шедевр, холодный и безупречный.

Язир встретил гостью в просторном холле, чей пол из полированного тёмного мрамора напоминал чёрный лёд, в котором отражались встроенные точечные светильники потолка. Мужчина был одет в мягкую домашнюю рубашку и брюки. Язир выглядел уставшим, но его улыбка, казалось, способна растопить часть холода его жилища. — Наконец-то ты здесь. Я так ждал тебя, — он взял её за руку и провёл внутрь, не давая времени оглядеться.

Интерьер ошеломил Валю своей аскетичностью.

Всё в нём было выдержано в оттенках бетона, дуба и чёрной стали. Каждая вещь — диван, скульптура, чаша на низком столике — выглядела как экспонат в музее современного искусства. Идеальная чистота и тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом моря внизу.

— Нравится? — спросил он, наблюдая за её реакцией.

— Это потрясающе. Но здесь так непривычно пусто.

— Пустота — это и есть роскошь, которую мало кто себе способен позволить, Вэл. Возможность заполнить пространство только самым важным, — он обвёл рукой комнату. — Здесь нет ничего случайного. Всё, что ты видишь, прошло строгий отбор. Как и люди, достойные быть в моём кругу.

Его слова были недвусмысленным комплиментом. Он провёл девушку по дому, и Валя чувствовала себя на экскурсии в приватной галерее. Библиотека с книгами, расставленными по цвету корешка. Зал для просмотра кино с экраном во всю стену. Всё безупречно и всё неприкасаемо.

Они вышли на главную террасу, и у Вали перехватило дыхание.

Бескрайний Босфор внизу, огни Азии на горизонте, небо, окрашенное в багровые и лиловые тона заката. Это был вид, за который можно отдать полжизни. — Вот он, мой настоящий мир, — тихо сказал Язир, подкрадываясь сзади и обнимая девушку за талию. — И теперь ты часть него.

Мужчина принёс вино. Они сидели, укрывшись одним пледом, и он говорил о кино, о его ярких ролях, о том, как актёр устал от показной жизни. «Только здесь я настоящий. И только с тобой», — говорил он, и она верила. Валя таяла, глядя на его профиль на фоне угасающего неба. Этот дом, этот вид, этот человек — всё сливалось в обещание недостижимой сказки, которая вдруг стала реальной.

Она решила сделать несколько снимков этого невероятного заката на камеру телефона. Девушка отступала назад, чтобы поймать лучший ракурс и не рассчитала движение локтя. Раздался хрустально-чистый, невероятно громкий для этой идиллии звук.

Валя резко обернулась.

На мраморном полу возле её ног лежали осколки высокой, полупрозрачной вазы, которая секунду назад ещё стояла на парапете. Внутри вазы был один-единственный, но невероятный цветок — чёрная орхидея, теперь бессмысленно распластавшаяся среди хрустальных осколков.

Наступила такая тишина, что, казалось, даже шум моря стих. Валя медленно подняла глаза на Язира и увидела то, от чего кровь застыла в жилах.

Лицо мужчины исказилось. Из него в мгновение исчезли все следы усталой нежности. Брови сошлись у переносицы, губы плотно сжались в белую нить, а в тёмных глазах вспыхнула чистая, неконтролируемая ярость. Он сделал шаг вперёд, его фигура вдруг показалась ей огромной, заполняющей всё пространство.

— Ты знаешь, что ты только что сделала?! — его голос, низкий и раскатистый, ударил девушку, как пощёчина. Он не кричал, а прошипел эти слова с такой ярой ненавистью, что Валя инстинктивно отпрянула, наступив на осколок. Боль в ступне смешалась с леденящим ужасом. Она не могла вымолвить ни слова.

Это длилось, может быть, три секунды, но их вполне хватило, чтобы сказка разбилась вдребезги, подобно этой вазе.

И так же внезапно, как появилась, маска ярости Язира спала. Черты лица мужчины не вернули себе мягкость — они обнулились, став гладкими и пустыми. Актёр тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, и когда убрал её, перед Валей был снова уставший, разочарованный мужчина. — Это была не просто ваза, — сказал он глухо, глядя куда-то мимо неё. — Её делал слепой мастер из Каппадокии, который умер в прошлом году. Это была его последняя работа и последняя память о нём.

Он говорил это расстроенным, усталым тоном, но каждый звук бил по Вале, словно молоток. Она чувствовала себя убогой, неуклюжей, разрушительной тварью, ворвавшейся в его идеальный мир. — Я… Я нечаянно, я не видела… Язир, пожалуйста, прости… — из неё вырывались бессвязные обрывки слов.

Язир наконец посмотрел на неё. В его взгляде не было прощения, одна лишь тяжесть. — Всё в порядке.

Просто… — он сделал паузу, давясь словом, — …ладно. Вечер окончен.

Он развернулся и ушёл в дом, оставив её одну среди осколков, под оглушающий вопль собственного стыда. Водитель отвёз девушку обратно уже через десять минут в полной тишине. Валя смотрела в тёмное окно и не могла остановить внутреннюю дрожь. Она разрушила всё своей неуклюжестью: этот вечер, его доверие. Мысль, что мужчина теперь презирает её, была невыносима.

В номере она бросилась на кровать, не в силах сдержать рыдания. Она была так виновата. Дура! Корова!

Через два часа от него пришло сообщение. «Не могу выбросить из головы твоё лицо, когда ты поняла, что натворила. Я запомнил твой детский ужас. Ты вывела меня из равновесия, как никто и никогда. Никто не смел касаться моих вещей. Никто. Но ты не все, ты особенная. И, кажется, я напугал тебя. Прости.»

Следом пришла вторая смс. Фотография чёрной бархатной шкатулки, в которой лежали серьги — сапфиры, точь-в-точь как цвет её платья, в обрамлении бриллиантов.

Сообщение: «Для моей неловкой, особенной девочки. Чтобы носила и помнила: даже разбивая что-то, ты заставляешь меня чувствовать восторг. Жду тебя завтра в восемь. Приходи и дай мне шанс всё исправить».