Он, она и три кота

8.2 "Сама дура"

— У тебя на все про все двадцать минут, — выплюнула я Савке в каменное лицо. — Десять минут оставь мне на обратную дорогу.

И уставилась с вызовом в наглые глаза — вот что он творит, что?

— А время, чтобы придумать отмазку?

Еще и усмехается нахал. Дернул щекой, и будто от мраморной статуи отломился камень. Бум. Или это упало окаменевшее сердце прямо в пятку правой ноги, которой я топнула в праведном гневе.

— Тогда у тебя пятнадцать минут и не секундой больше. Что тебе действительно надо? — спрашиваю уже намного тише.

В арке эхо, жуткое. Оно повторяет мои слова, и я с ужасом слышу какую-то дуру, отвечающую полному идиоту.

— Я сказал.

Голос тихий, но жесткий. И как такое возможно?

— Ты меня просто не слышишь, — выдает речитативом. — Не хочешь слышать.

Я выдохнула и сглотнула горькую слюну. На таком расстоянии от него говорить физически невозможно. Я, наивная, считала, что контролирую ситуацию. Что он просто-напросто удобный любовник, мальчик на побегушках, которому в любой момент можно сказать твердое нет. Проблема, что твердости не было во мне — то, что творилось сейчас внутри не происходит со взрослыми женщинами, так ведут себя лишь озабоченные подростки. Если это не тело, то что — душа? Но я не могла к нему прикипеть, не могла… В душе моей и так было слишком много людей: родители, Лешка, дочь, два кота… Оставалось крошечное место для Соломона, но никак не для Савелия.

— Ты же сказал глупость. У меня дочь была подростком, и поэтому я умею пропускать глупости мимо ушей и не заострять внимание на выдуманных проблемах…

— Признание в любви для тебя глупость?

— Слушай, хватит орать!

Он не орал. Это все чертово эхо. И я вытащила его из-под арки во двор, толкнула под черный козырек — дождя нет, это у меня со лба холодный пот льется. И трясет меня, потому что вся спина мокрая. Но не стоять же посреди двора — здесь если только на капоте чужих машин сидеть, но мы же с ним не настолько подростки!

— Савва, ну что ты реально хочешь? — я теперь разглаживала рукав, за который тащила мальчишку за собой. — Нам было с тобой хорошо вместе. Как бы глупо это не звучало, но я была счастлива. Ты как свет в темном царстве, как свечка, когда у меня вышибло все пробки. Но сейчас свет дали: и мы как на ладони.

— И тебе за нас стыдно?

Кивает, как болванчик. Но он и есть болванчик. Неваляшка — краснощекий, раздул их, злится.

— Нет, не стыдно, — ответила я четко. — Просто можно дурить в нестандартных ситуациях, но эти ситуации не могут превратиться в жизнь. Нестандартную. Жизнь у меня, увы, рутинная и скучная. Ну что ты так смотришь? Неужели тебе вот так позарез хочется скучного взрослого семейного уюта: работа, ужин, кровать, работа… Скучно! А это то, что ты делал со мной полгода. Ты хотя бы до тридцати подожди. Побегайте с девушкой по клубам, по шашлыкам с друзьями, по…

— По… — да, он добавил к моему предлогу три простые русские буквы и повторил, что ему … на все на это, и на шашлыки можно и со мной…

— Нельзя. Я не Пугачева. Мне это нельзя.

— То есть все же тебе стыдно со мной? Перед своей родней? Перед дочкой. Мне вот перед своей матерью нет…

— Ты просто не понимаешь, что это такое…

Я гладила теперь обе его руки, сжимала пальцы, чтобы он меня не обнял. От его близости бросало в жар. Я и так залезла в самое пекло: теперь бы выбраться из этого незапланированного свидания без видимых ожогов, а то как потом объяснить Оливке, что за важный получасовой телефонный звонок у меня был.

— Ты просто скучаешь по Лене, а я… Ну, я просто оказалась таким вот хорошим гибридом мамы и любовницы: и накормлю, и спать уложу… Вот и все, из зоны комфорта всегда тяжело выходить, но надо. Надо, понимаешь? Тихо, без криков…

— А кто тут кричит?!

Тот, кто закусывает губы — и себе тоже.

— Я просто надоел тебе, да? Надоел и все. И ты сейчас этого Лешку выдумала? Скажи, что да! Ну зачем ему старая баба, когда с его бабками он любую школьницу себе возьмет…

— Ему незачем… — я усмехнулась, горько.

Мне до одури было жалко Савелия, но я ничего не могла для него сделать. Слова утешения не действовали, а целовать его — только хуже делать. Ему и себе.

— А тебе, значит, старая баба зачем-то нужна…

— Я тебя люблю, — заладил дурачок.

— И Лешка любит.

— Нет, — тряс головой и плевался словами Савелий. — Когда любят, не уходят. И ты его не любишь. Когда любят, не ставят секс во главу угла…

Вот она подсказка. Вот… Спасибо, Савка… Не догадалась сама — все хотелось помягче…

— Ставят. Или ты думаешь, что мне с тобой было интересно? У нас был секс и только. Ничего другого у нас с тобой не было и не могло быть. Мы — разное поколение. Или ты всегда на маминых подруг заглядывался? А, ответь мне!

Теперь орала я. Как идиотка! Но я таковой себя и чувствовала — не суметь отшить мальчишку. Стоять во дворе-колодце и орать на весь Питер, точно в рупор, о своей секусуальной жизни — ну вот уж точно ку-ку, ничего не попишешь! Как говорится, пенсию не зря дают, а я к ней движусь семимильными шагами… Не остановлюсь — двинусь умом точно!

Может, Савелию и было, что мне ответить, но, как в школьном сочинении, открылась дверь и закрыла ему рот. Он придержал ее рукой, выпуская жильцов на свет божий, и втолкнул меня в дьявольскую темноту.

— Что ты делаешь? — обернулась я на щелчок замка.

Не было темно, просто лампочка светила лишь на верхнем пролете лестницы, поэтому глаза сыграли со мной злую шутку. Но сейчас я уже видела его губы совсем близко.

— У меня есть десять минут, чтобы тебе это объяснить не словами, — шептали они. — Слов ты не понимаешь… Пятьсот девяносто семь секунд. Пошли!