Он - разведенка с прицепом

Глава 1.

Я села не в тот поезд. И дело было не в ошибке на табло или перепутанных платформах. Нет. Я села в первый подошедший состав, потому что мне было плевать, куда ехать. Лишь бы подальше. Подальше от него, от этих стен, впитавших наши ссоры и ложь, от всего, что еще вчера я называла жизнью.

Перрон встретил меня ледяным дыханием. Пахло дождём, так и не пролившимся, бензином и тоскливым одиночеством. Было холодно — не по-весеннему, а по-разведенному. Как будто сама вселенная решила подыграть моему внутреннему состоянию, вывернув меня наизнанку. Я стояла, вцепившись в ручку чемодана, прижимая его к груди, как тонущий хватается за соломинку. Внутри — ничто. Ни злости, ни слез. Просто тишина. Как будто кто-то безжалостно выдернул вилку из розетки, и моя душа разом погасла.

Три года. Целая жизнь, построенная на песке. Я выстраивала наш быт: уют в квартире, ужины при свечах, бесконечные списки покупок, планы на отпуск у моря. Я уже представляла, как в детской зазвучит смех. Я ждала его с работы, заглушая собственную усталость, готовила его любимые блюда, а заодно и обеды с собой. А он в это время думал, что я — холодная. Холодная! Та, что согревала его дом своим теплом.

А она… Та самая, с которой мы проливали литры вина на кухне, плакали в три ручья из-за первых неудач в любви, шептались до рассвета, доверяя самые потаенные мысли. Та, кому я открыла душу. И она, глядя мне в глаза, сказала:

«Прости. Я не могу бороться с чувствами».

Предательство возведено в ранг высокой страсти. Измена облачена в тогу романтической безысходности. Очень, блин, удобно для них обоих!

Я подала на развод. Отказалась от всего, что было «нашим». От квартиры, которую он, по сути, и купил. Я не тянула ипотеку, лишь исправно платила за коммуналку — из гордости, из жалкой попытки доказать, что я не нахлебница, что и мой вклад в этот дом что-то значит.

Я ушла налегке. Взяла только то, что было безоговорочно моим: пару мешков с одеждой, купленной на свои деньги, косметику, телефон, зарядку. И старого плюшевого медвежонка, которого мне в далеком детстве подарил папа. Он один не предавал.

После суда мир опустел. Мама, конечно, знала всё. Голос в трубке звучал жалостливо и гневно:

«Приезжай, дочка. Мы этого козла Веню так…! И эта стерва, которая подругой прикидывалась…».

Но мама — это мама. Ей нельзя рассказать, как на самом деле разрывается душа, как хочется выть от бессилия и сжечь все дотла. Ее поддержка — другая, она из мира, где все проблемы решаются чаем с пирожками.

Я купила билет до Костромы. В бабушкин дом, с покосившимся крыльцом, где я в детстве пила какао, глядя на звезды. Место, где можно было сбросить кожу взрослой, уставшей женщины и снова стать просто девочкой.

Что делать дальше — не представляла. В голове — шум, белый шум отчаяния. Подруги, которой можно было бы выплакаться, больше не существовало. Я опустилась на холодную скамейку. Телефон агонизировал, показывая жалкие 7%. Самоистязания ради, я открыла нашу переписку. Самое последнее сообщение от него, отправленное уже после заседания суда:

«Лиза, мне жаль».

Всего три слова. Три слова, которые должны были стереть три года жизни. Словно это волшебное заклинание, после которого я должна воскликнуть:

«А, ну раз ему жаль, тогда ладно! Прощаю! Забудем!» и пойти печь блины.

Мне тридцать. В этом возрасте предательство бьет иначе, не как в юности. Мир не рухнул, я это понимаю. Я выживу, я буду счастлива, я поднимусь. Но мне тридцать! А это значит, что тикают уже не школьные часы, а биологические. Я так хотела детей. Верного мужа. Простого, такого наивного женского счастья.

Были темные мысли. Жестокие. Хотелось отомстить. Разделить эту проклятую квартиру и продать свою долю первым встречным алкоголикам. Оставить анонимку на работе, устроить показательный скандал на весь район… О, у меня был целый арсенал мести!

Но я сдержалась. Потому что опускаться до их уровня — значит стать такой же. Просто уехать. Вдохнуть полной грудью воздух, не отравленный его присутствием. Начать все с чистого листа. Выпить — да, не какао, как в детстве, а крепкого, терпкого вина, чтобы уснуть.

Я резко закрыла телефон, словно обожглась. В этот момент по перрону, с грохотом разрывая сырой воздух, прополз состав. Он выглядел странно — старомодный, темно-бордового цвета, с матовыми, почти непрозрачными стеклами.

«Ну, — мелькнула мысль, — какая-нибудь ретро-акция РЖД».

Привлекают туристов. Моя рука сама потянулась к билету в Кострому, но ноги уже несли меня к открывающимся дверям этого призрачного поезда. Куда бы он ни шел — лишь бы вперед. Лишь бы прочь.

Поезд был не просто старым. Он был старинным. Деревянные борта, отполированные временем до бархатного блеска, витые ручки на дверях, похожие на застывшие вьюны плюща. Окна, излучавшие изнутри теплый, медовый свет, будто в каждом горел не электрический фонарь, а настоящая свеча. На борту мелькнула изящная золотая вязь, но я не успела ее разобрать — поезд прошел слишком плавно и бесшумно.

— Последний рейс, мадам, — раздался у моего плеча голос.

Проводник. Но он выглядел так, будто сошел с витрины музея: форменная тужурка с блестящими пуговицами, шляпа-котелок с крошечным павлиньим пером, наглаженные до идеальных стрелок брюки. «Реконструкторы», — мелькнула в голове спасительная, рациональная мысль. — Садитесь, пока состав не ушел.

— Мне нужно до Костромы… — начала я, но мой голос потонул в странном, мелодичном гудке. Он не ревел, а пел — низкий, вибрирующий звук, похожий на звук гигантской камертоны. Рука сама потянулась к телефону с билетом, но ноги уже сделали шаг вперед, подчиняясь какому-то древнему инстинкту бегства.

— Вы заходите? — его вопрос повис в воздухе, не требующий ответа.

Я кивнула, и тяжелая дверь с медной фурнитурой отворилась сама, без скрипа, приглашая меня внутрь.

Тишина. Это было первое, что обрушилось на меня. Ни гула моторов, ни привычного постукивания колес, ни приглушенного гула голосов. Абсолютная, звенящая тишина, как в соборе. И запах… Пахло сухими осенними листьями, корицей, воском и старой, мудрой бумагой. Как в бабушкином чердаке, где хранились вещи, помнившие другую эпоху. И в вагоне не было ни души.