Он ждёт меня в подполе

Глава № 1 Никогда не ходи в подпол

— Если ещё раз подойдёшь к подполу, я тебя выпорю!

В прошлый раз она не шутила. Бабушка толкнула меня в тёмный коридор, и дверь захлопнулась. Последняя полоска тусклого света, лежавшая на потёртой мебели, погасла.

Я прижалась спиной к холодной стене. Шершавые доски старого дома царапали лопатки даже через тонкую ткань ночной рубашки.

Хотелось кричать, колотить в дверь и умолять бабушку выпустить меня отсюда. Но я знала: лучше молчать и не привлекать внимания.

Бабушка не любила, когда я шумела. Поэтому я старалась даже дышать медленно — тихо-тихо, будто от этого меня станет меньше.

Коридор был длинным, без единого окна. Двери в комнаты тоже были закрыты, и в этой густой темноте не оставалось даже блёклого лунного света.

Я замерла, пытаясь расслышать хоть что-нибудь за стуком собственного сердца. Ничего.

Лучше бы она меня просто выпорола...

Горячие слёзы потекли по моим щекам, но я не рискнула шевельнуться, чтобы вытереть их.

В конце коридора скрипнула та самая дверь, которая вела в подпол.

Обычно она была закрыта. Всегда закрыта. Это было главное правило этого дома.

Я сделала глубокий вдох и прижала плюшевого зайку к груди.

Старые половицы скрипнули снова, словно кто-то медленно и осторожно ступал в темноте и не хотел, чтобы его услышали…

Потом шаги замерли. Наверное, он услышал моё дыхание.

По коже пробежала ледяная дрожь. Я поставила одну ступню на другую, пытаясь хоть немного согреться.

Из темноты дохнуло холодом — так резко, что выбившиеся из косы белые пряди шевельнулись у лица. Запахло затхлой сыростью и сырым мясом. Я зажмурилась и зажала нос, пытаясь не впускать этот тошнотворный запах в свои лёгкие.

Наверное, так пах тот белый кролик, с которым я ещё недавно играла во дворе. Вчера баба Надя его зарезала и собиралась отнести в подпол. Это был привычный ритуал девятого числа каждого месяца.

Раньше я плакала над каждым кроликом, поросёнком и курочкой, которых она закалывала.

Теперь — уже нет. Баба Надя ничего не объясняла, но я просто знала: так надо.

Глаза постепенно привыкали к темноте, и от этого становилось только хуже.

Скрип приближался.

Раз. Два...

Это просто старый дом! Просто доски.

Бабушка всегда меня так успокаивала. Но эта мысль быстро перестала что-то значить. Скрип остановился всего в нескольких сантиметрах от меня. Повисла вязкая тишина. Тошнота подступила к горлу — то ли от запаха сырого мяса, то ли от страха.

И вдруг что-то холодное, влажное коснулось выбившейся пряди у моего лица. Скользнуло по волосам и задело щёку.

Я не выдержала:

— Б-а-б-у-у-у-у-л-я!

Я уткнулась лицом в плюшевого зайца, пытаясь исчезнуть. Стать маленькой. Незаметной. Такой, чтобы темнота прошла мимо.

— Кира!

Дверь распахнулась, и жёлтый свет частично осветил длинный коридор.

Он был пуст.

— Бабуля, — я перешла на истеричный плач, захлёбываясь слезами. — Меня… меня кто-то… тронул!

Бабушка не сразу посмотрела на меня. Сначала её взгляд метнулся в конец коридора. К той самой двери.

Она была приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило.

В её глазах на мгновение что-то мелькнуло. Лицо изменилось так быстро, что я даже не поняла, как.

Она резко подхватила меня на руки и понесла в сени.

— Да перестань реветь ты! — проворчала бабушка, оглядываясь на дверь.

В сенях баба Надя поставила меня на пол, натянула валенки, плотно завязала пуховый платок на голове и распахнула входную дверь.

Морозный ветер ударил в лицо так резко, что я едва устояла на ногах. Дрожь прошла по всему телу, и я невольно втянула подбородок в платок. Мороз был такой сильный, что мокрые щёки сразу вспыхнули жгучей болью, будто кто-то сдирал кожу с лица.

Бабушка быстрым шагом тащила меня к бане за домом — старой, покосившейся, с почерневшими от времени досками. Оттуда тянуло дымом, сыростью и чем-то горьковатым, похожим на эвкалипт.

Она почти втолкнула меня в предбанник и тут же принялась развязывать платок. Пальцы у неё были быстрые, злые, будто она не раздевала меня, а сдирала с меня всё, к чему могло прицепиться то, что осталось в коридоре.

Потом бабушка вдруг остановилась, сняла с пальца обручальное кольцо — то самое, которое продолжала носить даже спустя много лет после смерти деда, — и бережно положила его на столик.

— Да проходи ты, Христа ради! Чего ждёшь — дверь сама откроется?

Я почти бегом нырнула в моечную, где меня тут же обдало горячим жаром. Воздух обжёг кожу, но после холода это казалось спасением.

Обхватив себя руками, я прижалась к стене напротив маленького чёрного окошка, в котором ничего не было видно.

Только темнота. И вой метели за стеной — такой близкий, будто она уже подбиралась к бане и проверяла, выдержат ли старые доски.

Меня всегда пугало это окно. Иногда я представляла, что оно выходит не во двор, а в другой мир. И если смотреть в него слишком долго, можно увидеть что-то такое, чего человеку видеть не следует.

— Да что же ты опять вылупилась на это окно? — сорвалась бабушка, а потом демонстративно выдохнула. — На кой ты мне досталась? Словно дел у меня других нет… ещё с тобой возиться.

Бабушка одним движением распустила мою почти белую косу. Светлые волосы мягко рассыпались по плечам, закрывая лицо, шею, грудь.

Я не любила их.

Каждое утро бабушка расчёсывала их так яростно, что голова сама запрокидывалась назад. А потом заплетала тугую косу, от которой к вечеру неприятно ломило виски.

Но мне было всего пять.

Другой жизни я не знала и даже не задумывалась, что может быть как-то иначе.

Мои мысли сбил почти кипяток, обрушившийся на голову.

Я зажмурилась. Волосы сразу потяжелели, повисли мокрыми прядями, прилипая к лицу. На мгновение я снова провалилась в темноту — только теперь горячую, влажную, пахнущую мылом и паром.