Она мечтала жить

Пролог

Все прочие проблемы уже не имеют никакого значения, когда ты умираешь.

Они рассыпаются в пыль, становятся блёклыми, как выцветшие фотографии. Долги за коммуналку? Разбитая кружка, над которой вчера я так горевала? Хамство начальницы? Пустота. Всё это осталось где-то далеко, в другой жизни, до того, как грудную клетку сдавило ледяными тисками, а в ушах появился противный гул.

Жизнь вытекает из тебя с каждой секундой. Я чувствую, как тягучее, родное тепло уходит из пальцев рук и ног, оставляя после себя покалывание, будто я отлежала руку. Только это ощущение – по всему телу сразу. Сердце больше не бьётся в страхе – оно тяжело ворочается где-то в горле, медленно и с усилием, словно мельничный жернов на последнем обороте. Стук. Пауза. Ещё стук. Длинная пауза.

Голова уже не понимает, где ты, кто ты и почему ты здесь. Мысли метаются, путаются и рвутся, как старые нитки. Я смотрю на голубоватый потолок или на небо? Да какая разница.

Говорят, у мозга есть семь минут. Семь минут, когда перед глазами проносится вся жизнь. Самые яркие, счастливые воспоминания, чтобы подсластить агонию. Последний подарок перед кромешной тьмой.

В моей жизни таких подарков не нашлось. Ни одного лица, ни улыбки, ни тепла. Только колючие, рваные обрывки, как та простыня в детдоме, о которую вечно цеплялись ногти.

Вот я маленькая, втискиваюсь спиной в угол кровати, потому что с другой стороны тянется чья-то рука, что хочет ущипнуть или дёрнуть за волосы. Воздух пахнет чужим потом, кипячёным молоком с пенкой и казённым стиральным порошком. Самый стойкий запах моего детства.

Вот школьный коридор. Звонок. Меня толкают в спину, я лечу, разбиваю коленку, портфель раскрывается, тетради разлетаются по грязному полу. Кто-то наступает на них, оставляя следы уличной обуви на моих каракулях. Воспитательница потом скажет: «Сама виновата, надо уметь ладить с другими».

А я не умела. Я могла только терпеть. Вжимать голову в плечи и ждать, что однажды придут они. Мама и папа. Увидят меня, такую хорошую, терпеливую, заберут и скажут: «Привет, доченька, мы так долго искали тебя». Я так ярко представляла этот момент, что даже чувствовала запах папиного одеколона и маминых духов. Они пахли бы домом. Моим домом.

Но никто не пришёл ни тогда, ни потом. Надежда просто исчезла, прямо как те тетради под чужими подошвами.

В восемнадцать меня вышвырнули. «В добрый путь, Мираэль, живи сама». Государство отсыпало квартирку, больше похожую на клеточку для маленькой птички. На отшибе, в районе, где город выставил напоказ своё нутро.

При взгляде на этот дом у меня всегда холодело в животе. Тяжёлый, тоскливый холод, как сейчас, только слабее. Высотка стояла вся в потёках, в язвах облупившейся краски. Первый этаж зиял чёрными провалами окон, где-то заколоченных фанерой.

У подъезда – перевёрнутые мусорные баки, в которых копошились крысы. Я никогда не видела таких жирных крыс. Шкура лоснилась, хвосты волочились по асфальту, они смотрели на меня чёрными бусинками без страха. Казалось, весь городской крысиный сброд сбежался сюда пировать нашими объедками. Наверное, мы с ними были соседями по статусу.

Стены внутри подъезда не было видно. Каждый сантиметр, куда даже рука не могла дотянуться, покрывали надписи маркером, краской из баллончика или выцарапанные гвоздём. Имена, ругательства, неприличные рисунки, номера телефонов с обещаниями «горячих девочек». Эта галерея тянулась от первого этажа до последнего.

Лифт почти никогда не работал. Двери его кабины, промасленные, в царапинах, тоже были разрисованы – в основном предложениями интимных услуг и туалетными шутками. Я проходила мимо него семь лет, даже не поворачивая головы. Просто шла к лестнице. Двести шестнадцать ступенек. Двенадцать пролётов. Я знала каждую выбоину в бетоне, трещинку и каждый облупившийся уголок перил.

Школу я закончила экстерном в шестнадцать. Не потому, что была вундеркиндом. Просто чем быстрее пройдёшь этот коридор с липкими взглядами и ударами под дых, тем лучше. Забрала аттестат – и бегом, не оглядываясь. Сразу подала документы в институт на заочное. «Издательское дело» – звучало не просто красиво, меня с детства интересовали книги. Я нашла подработку в кофейне «Бодрый боб» в центре города, где, по отзывам в интернете, оставляли щедрые чаевые, чтобы оплачивать обучение и коммуналку.

На деле это оказалась помойка, прикрытая стильным логотипом.

Стеклянные двери, модный минимализм, запах свежей обжарки. Но внутри всё было пропитано сытой и ленивой надменностью. Студенты ближайшего вуза в дорогих пальто, менеджеры из офисов по соседству, которые смотрели сквозь тебя, пока протягивали пластиковые карты за латте на миндальном молоке. Богатенькие выродки. Их улыбки были ровные, отбеленные, а глаза пустые, как у манекенов на витринах.

Я была баристой-кассиром. Должна была варить кофе и обслуживать клиентов за стойкой. Но очень быстро выяснилось, что в мои обязанности входит всё сразу: кофе, столики, уборка, сортир. Этот чёрный кафельный пол в туалете, вечно липкий от мочи и чего-то ещё, я драила, стоя на коленях, вдыхая хлорку вперемешку с другими ароматами. Спасибо, хоть доплачивали, правда, всего копейки. За унижение доплата не предусмотрена.

А начальник, Лэри, был похотливым и скользким типом. Тонкие губы, влажные глаза-бусинки, которые всегда находили, за чем подглядывать, когда ты наклоняешься за чистой чашкой или поднимаешься по стремянке за новым сиропом. От него исходил запах дешёвого одеколона и застарелого пота, который не выветривался даже за кофейной горечью. Крыса. Та самая, жирная, из мусорных баков у моего дома. Только эта крыса умела говорить и норовила положить ладонь на мою задницу, проходя мимо.

Два года я терпела Лэри. Два года вдыхала запах дорогих духов богатых клиентов и хлорки из сортира. Два года стирала пальцы в мозоли, взбивала молоко для их напитков.

На втором курсе я рискнула и отправила резюме в издательство «Словесный лабиринт». Даже название звучало как глоток свежего воздуха после «Бодрого боба». Позиция ассистента – самая низкая ступенька, но меня взяли, и это стало новым началом моей жизни.