Она моя?

Глава 60 «С другой стороны экрана» (Саша)

Я не из тех, кто любит разговоры «давай определимся». Всю жизнь спасало простое: делать, а не доказывать. Приехать, подвезти, исправить скрипучую ручку, достать термос в дождь. Вроде мелочи, но из них и собирается «мы».
С Лилей это долго работало. До тех пор, пока не стало ощущение, что рядом со мной — ещё чья-то тень. И у этой тени есть виброрежим.

Я знал про их переписку с Русом. Ещё тогда, летом. Он сам пришёл ко мне, сел на капот и сказал: «Мы иногда пишем. Ты как?» Я дурацки отшутился: «Если нравится — забирай». Сказал спокойно, будто речь про мяч на поле. Сейчас понимаю, как это звучало. Как будто она — вещь, а мы — два претендента. На самом деле я просто испугался разговора, где надо говорить о чувствах. Рус всё понял без слов, качнул головой и… отошёл. Не из страха. Из уважения. Это было по-нашему: без героизма, но честно. С тех пор я знаю, что он держал дистанцию из-за меня.

Потом шла зима, новый год, весна. У каждого своё. Я делал вид, что не замечаю, как телефон может изменить выражение лица у любого человека. Пока не стал замечать у Лили — каждый раз.

Это выглядело просто. Мы сидим на периле у воды, трясём ногами, спорим, утка это в облаках или кит. Вдруг её телефон коротко вздрагивает в сумке — взгляд вниз, быстрый вдох, большой палец на экране, и ответ в два слова. Экран — вниз. Секунда лишней улыбки, не мне.
Я привык не лезть в чужие переписки. Но когда это повторяется десятый раз за день, начинаешь думать не про «право на личное», а про «а что со мной происходит прямо сейчас».

Да, у меня тоже экран часто лежит вниз. Иногда пишет Кристина по работе (мы пару раз тусовались компанией — ничего такого, но Лиля её имя уже слышала, и мне не хочется добавлять ей поводов сравнивать). Иногда — дурацкие чаты, где ребята скидывают мемы в три ночи. Но это не сдвигает мне плечо в сторону, не меняет голос. У Лили — меняет. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы я это замечал.

Мы были в летнем кинотеатре, старый чёрно-белый фильм, она улыбается в темноту — и я ловлю себя на мысли, что хочу эту улыбку запомнить. И именно в этот момент её телефон оживает. Я слышу этот звук, потому что он у неё всегда одинаковый. Она смотрит, тушит экран, делает вид, что ничего. Я делаю то же самое минутой позже — мой телефон тоже пишется. Получается комично: два взрослых человека, которые синхронно кладут телефоны экраном вниз и делают вид, что им всё равно.
И я смеюсь, шучу про «мы одинаково ненавидим звонки». Но внутри — покалывает. Потому что я вижу: она что-то скрывает. И понимаю второе: я — тоже.

Я вспоминаю тот оранжевый брелок-мышонок. Как спросил: «Откуда?» — и услышал в ответ: «Подруга». Прекрасно понимаю, что в этом городе у неё нет «Кати» и «подруги, которая дарит говорящих мышей». Я тогда проглотил, потому что не хотел звучать как контролёр. Ненавижу эту роль. Но память — штука живучая: иногда в голове по ночам пищит тот же механический голос: я люблю тебя, и я злюсь не на неё — на себя. За то, что не спросил нормально. За то, что однажды отшутился фразой «забирай», а потом сделал вид, что это неважно.

Рус сейчас с Леной. И это правильно. Когда мы вместе гуляем всей компанией, я смотрю на них и вижу: ему спокойно. Он говорит меньше, чем раньше, и улыбается по-другому — как человек, который не соревнуется. В эти моменты я вздыхаю с облегчением: между нами не поле боя. Но вместе с этим — ловлю у Лили такие микродвижения, от которых в висках пульсирует. Она отходит на шаг, отвечает «я с людьми, потом», возвращается с идеальной улыбкой. Я знаю её живой, быстрой, иногда резкой. А тут — как будто отполированная версия для всеобщего просмотра. И мне от этого не по себе.

В дождь мы сидим в машине, пар на стекле, я наливаю чай из термоса, который всегда в багажнике. Она смеётся, говорит, что я запасливый. Я говорю: «Я не люблю, когда дорогих мне людей шатает». Это максимум признания, который я умею выговорить без фальши. Она кивает — и в этот момент у неё снова вибрирует.
Я делаю вид, что не слышал. Она — что не заметила.
И вот именно здесь у меня внутри появляется раздражение. Небольшое, как заноза. Но я его чувствую.

Я знаю, как легко это превратить в допрос. «Кто?», «почему молчишь?», «что мы вообще делаем?» — все эти вопросы готовы стоять у меня за зубами, как солдаты. Но я помню, как смотрел на себя со стороны зимой: тот, кто однажды сказал другу «забирай», тот, кто не успел отстоять «нас» словами, надеялся, что жесты всё решат. Жесты — не всё решают.

И всё же я не хочу быть человеком, рядом с которым тебя постоянно проверяют. Я знаю, как выглядит контроль — видел это у взрослых, слышал в чужих кухнях. Мне такое не надо. Хочу говорить так, чтобы ни у кого из нас не оставалось ощущения, что мы кого-то ловим «на горячем».

Поэтому я тренируюсь в простых фразах. «Мне с тобой хорошо». «Мне важно знать, если что-то меняется». «Если я делаю что-то не так — скажи». Говорю это на ходу, между мороженым и дождём, между «утка в облаках» и музыкой из окна. И внимательно слушаю, что отвечает тело, а не рот. Тело отвечает: иногда оно сжимается на звук сообщения.

Я видел, как она переписывается с тем соседом. Лиля сказала об этом спокойно, не пряча телефон: «Сосед написал». Я кивнул — не потому что мне всё равно, а потому что так, кажется, и надо уметь: слышать и не складывать пазл из домыслов. Если это он — окей. Если это кто-то другой — я всё равно хочу услышать это от неё, а не от виброзвонка.

И всё же раздражение растёт не из-за имени в мессенджере. А из-за того, что мы оба сейчас живём так, как будто мелкие тайны — это норма. Экран вниз, шаг в сторону, «потом», «ничего важного». Окей, сегодня я терплю. Завтра — тоже. Но я уже знаю, что скоро либо скажу «давай перевернём телефоны и поговорим как есть», либо перестану называть то, что между нами, правильным.