Она пахнет кровью

Глава 1. Госпожа…

Она рвёт платье руками.

Сначала по шву — аккуратно, почти шипельно. Потом рывком, чтобы треск ткани разлетелся по саду. Ещё. Ещё. Брызги грязи на подол. Кусок кружева вцепился в ветку розового куста — она оставляет его там, как кровавый след.

Кровь.

Эрида проводит острым камнем по запястью — не глубоко, но больно. Красное течёт по белой коже, капает на разорванный лиф. Она мажет щёки. Шею. Пальцами размазывает по губам — как помаду.

Вкус железа. Металл и соль.

— Помогите! — кричит она, и голос срывается ровно настолько, чтобы звучать правдиво. — Кто-нибудь! Пожалуйста!

Дрожь она не играет. Тело трясётся само — от холода, от адреналина, от того, что она только что сделала с собой. Резала кожу. Рвала ткань. Билась спиной о ствол, чтобы оставить синяки. Неприятно. Страшно. Но это цена.

Садовник прибегает первым. Старик, с белыми усами, в замызганном фартуке. Он замирает, увидев её — сидит на земле, платье в клочьях, лицо в крови.

— Госпожа…

— Слуга, — выдыхает Эрида. — Я… он… звал на помощь… никто не пришёл…

Садовник пятится. Поворачивается и бежит к особняку — быстрее, чем можно ожидать от его ног.

Эрида остаётся одна и ждёт. Считает удары сердца.

Семь. Девять. Пятнадцать.

Вот он. Тяжёлые шаги отца.

Отец врывается в сад как бык — краснорожий, в расстёгнутом камзоле, пахнущий вином и табаком. Сзади — мать, бледная, кусает губы, и толпа слуг, которые делают вид, что смотрят в сторону.

— Что случилось? — рычит отец.

Эрида поднимает на него глаза. Заплаканные. Испуганные. Сломленные.

— Слуга, — говорит она тихо, с дрожью в голосе. — Он… надругался надо мной. Повалил на землю. Я кричала, но никто не пришёл.

— Кто? — Отец сжимает кулаки.

— Не знаю. Его лицо… темно было… он закрывал…

Отец поворачивается к слугам:

— Найти всех. Проверить. Если у кого-то свежие царапины или порванная одежда — ко мне.

Слуги разбегаются.

Отец смотрит на неё сверху вниз. Эрида чувствует его взгляд — тяжёлый, оценивающий. Он не верит. Он не верит никому, особенно тем, кто врёт с детства, играя в невинность.

— Встань, — командует он.

Она поднимается. Медленно. Шатаясь. Отводит волосы с лица.

И тут он видит.

Кровь. Разорванное бельё. Грязь на бёдрах.

Отец бледнеет. Не от жалости — от ярости. Понимает. Товар испорчен. Герцог Воренский не возьмёт «бракованную» невесту, даже за полцены. Договор, который он выбивал три месяца, который должен был принести золото, земли, связи — всё летит в пропасть.

— Дура, — цедит он сквозь зубы.

И бьёт её по лицу.

Удар тяжёлый — взрослый мужчина, широкая ладонь, злость, вложенная до кости. Эрида отлетает на землю. Голова звенит. Щека горит огнём. Губа разбита — свежая кровь смешивается со старой.

Она лежит на боку, смотрит на багровый закат над крышами.

Внутри — пустота. Не боль. Не обида. Что-то другое. Холодное, острое, твёрдое — как лезвие, которое входит в позвоночник и застревает там.

Ей хочется засмеяться.

Она сдерживается.

Отец не должен видеть. Никто не должен. Только уголки губ дёргаются вверх — на долю секунды, прежде чем лицо снова становится маской испуга.

Он плюёт рядом с её лицом и уходит, рыкнув на прощание матери: «Приведи её в порядок. Завтра разберусь».

Мать не помогает. Только стоит, руки в рукавах, лицо белое, как простыня. Она боится. Не за дочь — за себя. Всегда за себя.

Эрида поднимается сама. Поправляет лохмотья. Идёт в дом, не оглядываясь.

Ночью, когда дом стихает, она сидит перед зеркалом.

Подбитый глаз. Ссадина на скуле. Распухшие губы. Красиво. Очень красиво.

Она улыбается. Теперь по-настоящему.

— Чтобы меня, — говорит она медленно, вглядываясь в отражение, — красавицу этих земель, у которой полсотни поклонников скачут за каретой как привязанные… продать какому-то дряхлому герцогу за пару медных рудников?

Она усмехается. Кривит разбитую губу — больно, но она не морщится.

— Да никогда в жизни.

Пальцы находят на щеке каплю крови и медленно, с удовольствием стирает, размазывая по коже.

— Боже, — бросает она в зеркало, уже смеясь. Тихо. С присвистом. — У моего дорогого папочки не останется выбора, кроме как отдать меня в соседнее государство вместо старшей сестрицы.

Эрида наклоняется ближе к стеклу. Глаза сужаются.

— Потому что меня, — шепотом, почти ласково, — просили. Много раз. Меня....

Она сжимает что-то в кулаке. Маленький листок? Край письма, который вытащила из кабинета месяц назад, когда отец был пьян?

— Все они хотели меня. Меня. А не дуру Амелию с её вязанием и вечным «да, папенька».

Эрида разжимает пальцы.

На ладони — смятый лист плотной бумаги. Гербовая печать сломана, края надорваны. Письмо от герцога Воренского. Того самого, старика, которому отец хотел её продать.