Они ведь просто люди

Глава 4: Синдром Катара

Раскрыл уже вторую пачку, в которой лежали всего пару штук. Из-за загруженности бесед сигареты улетают только так, подвергая меня и окружающих к неминуемым последствиям. Я открыл папку очередного счастливчика, что попал сюда.

Имя пациента – Бард. Возраст все так же не указан. Диагноз его был перечеркнут, а сверху ручкой написали другой. F20 Синдром Катара. Хотя к этой группе относят Шизофрению, но, как я уже сказал, оно зачеркнуто. Еще была Апотемнофилия. Страшное слово. Препараты: Пароксетин, Клозапин.

Катара известен необычным и странным мышлением. Человек буквально чувствует, что давно мертв. Вероятно, поэтому его и отнесли к шизофрении. Сама шизофрения – это огромный комплекс болячек и их подвидов, что лишь больше пугают их вариативностью. Но у меня все равно остаются вопросы по поводу переписи болезни. Как можно было спутать такое? Может показаться, что у этих болезней схожее мышление и поведение, но не различать их? Что за сотрудники такие? К слову, о больном.

Когда он вошел, его тело было перевязано разными веревками. Видимо, со смирительными рубахами здесь туго. Лицо его было иссушенное, бледное, как у мертвеца. Руки были свободны для связанного человека. Классный способ защиты пациента от происшествий, которые он сам может сотворить. У него отсутствовало левое ухо и стопа левой ноги. Так что каждый его шаг сопровождался легким подпрыгиванием на одной ноге или легкого приседа, делая его ниже на мгновение. Он сел на стул и с очень недовольным лицом смотрел на меня. «Зачем приперся?» – спросил меня, продолжая смотреть недовольным взглядом. Я лишь продолжал смотреть на него, потягивая сигарету, не произнеся ни слова. Он прекрасно знает, зачем я сюда пришел, просто пытается вывести меня из себя. Особый клиент, что набивает себе цену.

Я внимательно читал его папку, пытавшись найти хоть малейшее упоминание его грубости. Но ответов в тексте не было. На бумагах всегда вкратце описываются возникновение болезней и последствия перед прибытием. Но мне всегда интересно послушать людей, что сами готовы выложить все на стол. Им нет смысла скрывать что-то. Они уже, считай, потеряны и забыты.

В кармане куртки у меня завалялась конфетка, и я решил предложить ему съесть ее, но это был дурной знак. Он психанул, встал и ударил кулаком по столу. «Думаешь сможешь меня этим задобрить? Хрена тебе лысого», – ругался Бард. Тяжелый случай. Я мог подолгу сидеть здесь и ждать хоть писка, если это даст сдвиг нашей беседы, но он выбрал не тот день. Я больше хотел уйти отсюда. Эти стены давили на меня. А окно? Меня вымораживает, что прямо сейчас там кто-то стоит и смотрит на нас.

“Видимо, ты не оставляешь мне выбора”, – с тяжелым вздохом, присев на стул, произнес Бард. – “Прости за мою грубость. Сам понимаешь – люди. Ты такой же, как и я. Я это чувствую. Такой же загруженный, отстраненный, со своей болью. У нас есть что-то схожее. Но нас различает одна вещь: ты живой. Ты можешь чувствуешь свое сердце. Как это крошечное красное чудо бьется, даруя тебе жизнь и возможность существовать. Как кровь переливается по твоему телу, фильтруя ее каждый день. И я был таким же счастливым обладателем жизни до одного момента. Я потерял родного отца.

Когда его тело в гробу опускали в яму, внутри моего тела потихоньку начали гнить органы. Ведь в этот момент моя душа умерла, оставив лишь доживать мою оболочку до полного засыхания. Врачи заставляют меня есть, не понимая, что желудка давно нет. Он просто сгнил, оставив лишь яму, куда скапливается вся еда без естественного выхода, от чего мне приходиться выблевывать ее. Ты посмотри на мою кожу. Кровь уже давно не циркулирует по телу, из-за чего моя кожа такая синяя.

Еще у меня появилась странная мания. Все равно я знал, что долго не проживу. Так что я переключился на свои части тел. Копаться внутри себя было чревато выплеском наружу гнилых сгустков. И эта идея сразу ушла в сторону. Но у меня развился комплекс неполноценности на почве смерти. Тогда все на кладбище косились на меня, вбрасывая такой взгляд, словно я им чужой. Может я и не был ребенком своего отца. Мать многой правды все равно не расскажет, сколько не пытай, даже через самые мучительные пытки. Я помню, что они шептались меж собой, провожая меня взглядом или рассматривая снизу вверх, оставляя недовольные лица. Да, я не был похож на отца, но я его любил. Не смотря, на то, что времени мы провели мало, но он мой отец. Но в нашем обществе все работает иначе, особенно когда ты единственный ребенок среди толпы взрослых, некультурных и безмозглых людей, у которых свои ценности и методы воспитания. Это и породило во мне неприязнь к собственной натуре.

Ночью, пока мама спала, я тайком бегал в гараж, где лежали папины инструменты. И последствия ты видишь у себя перед глазами. Уха я лишился еще в старшей школе. Мне понадобилось много времени, чтобы решиться на такое. Я понимал, что кровь моя сгустилась и вряд ли потечет оттуда. Но стоило мне лишь прорезать ухо сверху, я почувствовал невыносимую боль. Может, еще какая-то часть мозга работала у меня, блокируя возможность таких безумных действий, отправляя в этот участок легкий удар тока, похожий на боль. Кто знает. Но останавливаться не решался. Ухо было вырезано, и я все еще держу его при себе”.

Он слегка расстегнул рубаху, показав висящее на шее ухо, что на удивление держала свой вид. Не такой идеальный, как у нормального человека, но и не такой ужасный для “мертвеца”.

“А стопу я отпилил недавно. Даже скажу по-другому. Оторвал. Меня застукали, пока я аккуратно разрезал ее вокруг кости. Но экстренная ситуация заставила меня оторвать ее. Кожа наша эластична, из-за чего стопа еще болталась. А после консультации врачей пришлось удалить ее. Я бы еще с удовольствием подправил что-то в себе, но мне инструментов не дают. Хотя… Подождите”.

Он потянулся к своему глазу и начал его вытаскивать. То зрелище, как он сует свои пальцы под веки, было мерзким. Он пытался ухватиться как-то, но его пальцы скользили вокруг. Вскоре его глаз выпал, начав висеть на зрительном нерве. Он начал тянуть глаз, оторвав его, пока с его глазницы сочилась кровь. «Вот, это тебе подарок», – сказал Бард, держа свой собственный глаз в руках.