Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы

Глава 1. Ссылка на Север

Карету тряхнуло так, будто колесо угодило не в колею, а в разломанную могильную плиту, и Ева распахнула глаза с чужим криком, застрявшим в горле.

Первое, что она почувствовала, был холод.

Он не касался кожи — он вгрызался глубже, под ребра, в суставы, в зубы. От него ломило виски, сводило пальцы и казалось, будто сам воздух в тесной карете сделан из ледяной стружки. Вторым пришла боль. Тупая, вязкая, растекшаяся по затылку, шее и плечам. Третьим — запах. Сырая шерсть, мокрая кожа, старое дерево, железо и слабый, тяжелый аромат духов, от которого мутило так, будто им пытались залить что-то куда более неприятное.

Ева дернулась, пытаясь сесть, и тотчас в висок ударила такая вспышка боли, что мир поплыл.

— Госпожа… — донеслось откуда-то сбоку. — Очнулись?

Голос был тихий, испуганный. Не участливый — именно испуганный.

Ева стиснула зубы и заставила себя выпрямиться. Напротив нее, забившись в уголок сиденья, сидела молодая женщина в поношенном темном плаще. Лицо у нее было бледное, красное от холода, пальцы — сцепленные так крепко, что побелели костяшки. На коленях лежал меховой сверток. Не ребенок. Просто шуба. Но первое мгновение сердце все равно дернулось так, словно там кто-то был.

Где я?

Эта мысль возникла раньше всего — чистая, ясная, почти деловая. И тут же разбилась о вторую: это не реанимация, не приемный покой, не такси, не машина скорой, не ее квартира. Ничего знакомого. Ни одного узнаваемого звука. Ни одного.

За узким окном мелькала белая пустота. Снег. Серое небо. Черные стволы деревьев. И бесконечная дорога, будто карета ехала не по земле, а по краю света.

Ева резко провела ладонью по лицу и замерла.

Кожа была не ее.

Не по-настоящему чужая — не как в дурном сне. Но не ее. Щеки тоньше. Подбородок мягче. Пальцы длиннее, уже. На безымянном пальце — тяжелое кольцо с темным камнем, ледяным даже через собственную кожу.

Сердце ударило в грудь один раз, сильно, зло.

— Где я? — спросила она и сама услышала, что голос у нее тоже не тот. Ниже, хриплее, будто сорванный слезами или долгой болезнью.

Служанка вскинулась так, словно ее ударили.

— Госпожа… — прошептала она. — Мы почти приехали.

Ева прищурилась.

— Куда?

Женщина моргнула. Один раз. Второй. Потом медленно побледнела еще сильнее, хотя Еве казалось, что сильнее уже некуда.

— В… в Северное поместье, госпожа.

Не ответ. Точнее, ответ, который ничего не объяснял.

Ева огляделась внимательнее. Стеганые стены кареты, тяжелые портьеры, сундук под сиденьем, узкий медный фонарь, качающийся на крючке. На полу — меховая полость, забрызганная грязным снегом. На крючке у двери — плащ, слишком дорогой для простой дорожной вещи, но в дурном состоянии: подол сорван, застежка держится чудом. Все было не новым, не роскошным и не случайным. Кто-то ехал сюда долго и не по своей воле.

В голове шевельнулось не воспоминание даже — осколок. Белые пальцы, сжавшие подоконник. Мужской голос, ледяной от ярости. Слова, от которых в груди стало пусто.

Вы сами довели до этого, леди Ард-Ровальд.

Ева судорожно втянула воздух.

Не ее память. Чужая.

Она знала это так же точно, как когда-то знала на ощупь, где у пациента начинается отек и насколько опасно посинение губ. Паника накатила, но не захлестнула. Ева слишком хорошо умела работать тогда, когда страшно. Страх потом. Сначала факты.

Она жива. Это уже хорошо. Или хотя бы… существует.

Она в чужом теле. Это плохо.

Она едет в какое-то Северное поместье. Еще хуже, потому что слово “поместье” не сулило ничего хорошего в сочетании с выражением лица служанки.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Рина, госпожа.

— Хорошо, Рина. А меня?

Вопрос повис в карете, как удар колокола.

Служанка вытаращилась на нее так, будто у Евы вдруг выросли рога.

— Госпожа… — Рина облизнула пересохшие губы. — Вы… вы леди Эвелина Ард-Ровальд.

Еще один осколок вошел в сознание без спроса.

Зеркало. Узкое, высокое. Женщина в темно-синем платье, слишком красивая и слишком бледная. Глаза красные. Губы дрожат. За спиной — высокий мужчина в черном, неподвижный, как приговор.

Вы останетесь моей женой на бумаге. Этого достаточно. Все остальное мне безразлично.

Ева зажмурилась. Голову дернуло болью. Но теперь внутри было хоть что-то, за что можно было ухватиться.

Эвелина. Жена. Ард-Ровальд.

И, судя по всему, нежеланная.

— Что со мной случилось? — тихо спросила она.

Рина на этот раз отвела глаза.

— Вы упали, госпожа.

Ложь.

Даже не по словам — по тому, как она это сказала. Слишком быстро. Слишком готово.

— Откуда?

— С лестницы.

Уже лучше. Но все еще ложь.

Ева дотронулась до затылка. Под волосами обнаружилась шишка, болезненная и свежая. Упасть можно было и с лестницы. Только вот у людей, которые действительно упали, слуги обычно не смотрят так, будто боятся не за здоровье госпожи, а за то, что та начала задавать вопросы.

Снаружи послышались мужские голоса. Карета качнулась, замедляясь. Затем колеса вновь загрохотали по более жесткому покрытию.

— Мы въехали на мост, — вырвалось у Рины, будто ей нужно было хоть что-то сказать.

Ева отдернула портьеру.

Под каретой, далеко внизу, чернела река — не замерзшая до конца, с полосами льда вдоль берегов. Ветер метался над водой, как живой. За мостом поднимался холм, а на нем — дом.

Нет, не дом. Замок. Или что-то между крепостью и громадным северным особняком. Каменные стены, узкие окна, башни, крыши под снегом, черные флюгеры, застывшие на ветру. Даже издали было видно, что место это когда-то строили не для уюта, а чтобы выстоять. И все же в нем было что-то странно заброшенное. Не полное запустение — такое бывает, когда дом уже мертв. Здесь было хуже: здесь он будто еще дышал, но через силу.

Несколько окон оставались темными среди дня. На внутреннем дворе суетились люди, однако не так, как суетятся в богатом, налаженном хозяйстве. Без порядка. Без слаженности. Кто-то тащил дрова, кто-то спорил у конюшни, двое мужчин стояли над перевернутой телегой, и никто не спешил убрать ее с дороги.