Опальная жена. Хозяйка Северных земель

Глава 17

Сердце ухает вниз, ударяясь о рёбра.

Ему ничего не стоит лишить меня жизни при желании, ведь он убивал и раньше, и не всегда по приказу. Только вместо того, чтобы идти в мою сторону, Эрвейн внезапно исчезает, и я осознаю: он выбрался наружу.

Задерживаю дыхание, прислушиваясь. Кажется, ветер усилился. Он швыряет снег о купол, будто пробует тот на прочность. Домик отвечает глухими, редкими стонами, как живой.

Зачем нелюдиму нож?

Поднимаюсь окончательно, накидываю шубу, стараясь не разбудить остальных. Винола шевелится, бормочет что-то во сне, и я замираю, пережидая, пока дыхание ребёнка снова выравнивается. Потом осторожно подползаю ко входу, натянув сапоги.

Холод тут же вцепляется в лицо, напоминая, что мы на Севере. Несмотря на ночь, звёзды и снег создают хорошую видимость. Эрвейн стоит снаружи по колено в снегу. Ветер треплет его волосы, бросает в него ледяную пыль, но он не обращает на это внимания. Нож в его руке движется коротко и точно - не для угрозы и не для боя.

Он не рубит снег - режет его, точно зная, где можно, а где нельзя.

- Что ты делаешь? Задаю вопрос, и он даже не удивляется, что я выбралась на поверхность.

- Чищу вентиляционный канал, конечно же, - бурчит себе под нос. – Ты же хочешь проснуться на рассвете, лекарка?

Канал был старый, выверенный: узкий вертикальный ход, уходящий вверх под углом, чтобы тёплый воздух выходил, а ветер не задувал внутрь. Но за ночь дыхание людей, тепло камня и мороз наверху сделали своё дело - стенки канала покрылись ледяной коркой, стянулись, как сосуд, который начал зарастать.

Эрвейн осторожно вонзает нож в край канала и ведёт лезвие вниз, снимая первый слой льда тонкой стружкой. Она падает бесшумно, крошась у его сапог.

Эрвейн замирает, прислушивается.

Ещё раз - выше. Теперь под углом, чтобы не обрушить свод. Он не торопится: резкое движение - и снег просядет, закупорит ход окончательно.

Из канала доносится слабый, еле уловимый треск - лёд сдаётся. Эрвейн счищает наледь ладонью, стряхивает крошку в сторону. У него получилось.

Понимаю: если бы он не проснулся, мы бы не заметили ничего. Просто стало бы тяжело дышать, потом – сонно, потом – тихо, пока бы не задохнулись.

- На Севере не всегда убивает мороз, лекарка, — добавляет он. — Иногда убивает слишком хороший приют.

Эрвейн убирает нож, проводит ладонью по снежной стене, проверяя плотность, и только после этого поворачивается ко мне.

- Спи, - говорит глухо. - Канал снова живой.

- Мейя, так меня зовут.

На это он ничего не замечает, а лишь дожидается, когда я вернусь обратно, а потом ложится рядом на своё место.

Опасность была, но исходила она не от Эрвейна, а от дома.

Утро приходит без солнца серым ровным светом, будто небо просто стало чуть прозрачнее. Дом больше не стонет: тёплый воздух уходит свободно, и внутри дышится легко.

Рох выглядит лучше. Цвет возвращается к лицу, губы больше не синие. Он садится сам, опираясь на локоть, и, когда я протягиваю ему хлеб и мясо, ест жадно и с удовольствием. Даже улыбается криво, как умеют только те, кто вчера был на краю.

- Значит, живём, - хрипло говорит он.

Мы выдвигаемся рано. Ветер стих, но холод стал злее - сухим, цепким. Снег под ногами плотный, наст держит, и идти легче, чем вчера. Эрвейн впереди, как всегда, будто чувствует путь телом, а не глазами. Я позади, за вчера научилась немного ездить на лыжах.

Через пару часов рельеф меняется. Белизна становится обманчивой: под ровной поверхностью появляются тени, линии, извилины. Я знаю, что здесь бывают разломы, но усталость притупляет внимание. Думаю о том, сколько осталось пути, о том, что хочется отдохнуть, и делаю шаг не туда.

Снег под ногой исчезает.

Всё происходит мгновенно и бесконечно долго одновременно. Наст ломается с сухим хрустом, тело проваливается вниз, в ледяную пустоту. Хрип вырывается из груди, пальцы судорожно хватают воздух. Я даже не успеваю закричать.

Рывок. Резкая боль в плече, будто сустав выдрали из тела, и удар - не вниз, а вбок. Меня разворачивает, прижимает к чужой груди. Его рука впивается в ворот шубы, в ткань, в меня саму.

- Не двигайся, - коротко, сквозь зубы.

Эрвейн.

Я вижу разлом теперь: узкую тёмную ращелину, как раскрытую голодную пасть монстра. Внизу только синеватый мрак. Ещё шаг - и меня бы не стало.

Эрвейн стоит на краю, упершись ногами в снег, тело напряжено до предела. Он держит меня одной рукой, а потом отталкивает подальше.

- Смотри под ноги, лекарка, - бросает сухо.

- Спасибо, - бурчу, пытаясь скрыть страх.

Колени подгибаются, и я сажусь прямо в снег, не в силах удержаться. Сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет. Эрвейн смотрит сверху вниз, хмуро, будто сердится не на меня даже, а на саму ситуацию.

Он снова уходит вперёд, будто ничего не произошло. А я остаюсь сидеть ещё секунду, глядя на разлом, пока меня подбадривает Валар, и понимаю: второй раз за двое суток Эрвейн спас мне жизнь. И оба раза молча, без просьб и обещаний.