Опасная близость

Пролог. Давид

Тишина в камере давит на уши. После вчерашнего тело ноет, как после мясорубки. Разбитая губа саднит, на скуле наливается синяк. Сука. Опять полез. Опять не сдержался.

Хотя с чего мне сдерживаться? Вся моя жизнь — это делать что хочу и когда хочу. Так было всегда. До этого места.

Сколько себя помню — деньги, тачки, клубы, девки. Папашин счёт решал любые проблемы. Разбил чужую машину? Оплатили. Подрался с сыном депутата? Замяли. Трахнул не ту? Прикрыли.

Дома ждёт чёрный спорткар — низкий, хищный, злой. Гараж забит бухлом, а телефон разрывается от сообщений от тёлок. Они и сейчас пишут. Даже сюда. Даже зная, где я. Им плевать — им нужен Давид Северов. Мажор. Бунтарь. Плохой парень с тугим кошельком.

И двое моих. Близких.

Кирилл и Дима. Друзья детства. Единственные, кто не отвернулся, когда я сел. Приезжают на свидания раз в месяц. Привозят новости, фотки, байки из клубов. Рассказывают, какая цыпочка меня ждёт, какая тачка соскучилась, сколько бухла мы выпьем, когда я выйду.

«Полгода, брат. Держись. Там тебя столько сисек ждёт — охренеешь».

Я смеюсь каждый раз, когда читаю это. Но внутри скребёт. Хочу обратно. Хочу к ним. Хочу сесть за руль, вдавить педаль в пол, почувствовать скорость и ветер. Хочу напиться до беспамятства и проснуться в чьей-то постели, не помня имени.

Но пока я здесь. В камере. За драку с тяжкими последствиями.

До поры папа прикрывал. А потом устал. Ровно в тот вечер, когда я трахнул чужую девушку прямо в клубе. Она была горячая — рыжая, гибкая, сама запрыгнула. А я и рад стараться. Её парень засёк нас в VIP-зоне. Ну и началось: ор, удар, бутылка, кровь, менты.

Отец приехал через два часа. Влетел в участок, как ураган. Я думал — опять разрулит. Опять заплатит. Опять прикроет.

Но он посмотрел на меня — пьяного, довольного, разбитого в хлам — и взорвался.

— Ты вообще понимаешь, что ты натворил, щенок?! — ор стоял на весь коридор. — Ты — мой наследник! Моя фамилия! А ведёшь себя как дешёвый гопник с района!

— Пап, ну чего ты...

— Заткнись! Просто заткнись! — он шарахнул кулаком по столу так, что стакан с водой подпрыгнул. — Сколько можно?! Сколько я должен вытирать за тобой дерьмо?! Ты позоришь семью, Давид! Позоришь меня! Трахаешь чужую бабу в клубе, дерёшься, как быдло, а я потом звоню кому надо и унижаюсь!

— Я не просил...

— В том-то и дело, сука! Не просил! Тебе всё на блюдечке! Всё! Тачки, деньги, лучшая жизнь — а ты что? Где благодарность? Где мозги?!

Он резко выдохнул, поправил ворот рубашки. Глаза бешеные. Челюсть сжата.

— Всё, Давид. Хватит. На этот раз я не позвоню. Не заплачу. Не подотру. Сам разгребай. Посидишь — может, поумнеешь.

Развернулся и ушёл. Даже не обернулся.

Так я здесь и оказался. Пять лет. Папочка решил — пусть сынок научится уму-разуму. В тюрьме. Без привилегий. Ну, почти без привилегий.

Кое-какие связи у него всё же остались. Качалка — его рука. Отдельная камера — его рука. Телефон под матрасом — уже моя.

В качалке я и провожу всё свободное время. Тягаю железо до одури, сбрасываю пар. Только там я чувствую себя почти живым. Почти.

А драки... Драки — это уже моё. Язык мой — враг мой. С детства так. Никто не мог заткнуть. Даже здесь не смогли. Одно неверное слово, один косой взгляд — и я уже лечу вперёд, не думая о последствиях. Характер такой. Дерзкий. Поганый. Мой.

Скрип двери. Лёгкие шаги. Я не поворачиваюсь — узнаю этот звук из тысячи. Этот запах. Эту энергию.

— Опять ты.

Она закрывает за собой дверь и прижимается спиной к стене. В камере полумрак, но я вижу её лицо. Красивое. Слишком красивое. Таких, как она, надо гнать отсюда поганой метлой. А она приходит. Раз за разом.

Дочь начальника колонии. Ира Громова.

Она ничего не отвечает. Просто смотрит. Глаза горят — в них голод. Тот самый, который я знаю слишком хорошо. Мы уже перешагнули эту черту месяц назад. Она пришла с проверкой, а осталась на час. Потом ещё. И ещё.

Теперь это наша грязная рутина.

Ира отлипает от стены, подходит ближе. Медленно. Тянет за край моей рубашки, вытаскивая из джинсов. Ладони горячие, пальцы дрожат. Всегда дрожат первые минуты. А потом она становится смелой. Жадной. Ненасытной.

— Давно не виделись, — шепчет, приподнимаясь на носочки.

— Три дня.

— Это много.

Она впивается губами в мои. Грубо. Требовательно. Без нежности. У нас её нет. Только похоть. Только адреналин. Только опасность, от которой у обоих сносит крышу.

Я подхватываю её под бёдра, вжимаю в стену. Она стонет мне в рот. Ноги обхватывают поясницу. Рубашка летит на пол. Следом — её блузка. Пуговицы стучат по бетону.

Трах с дочкой начальника колонии. Если её отец узнает — меня закопают здесь же. В прямом смысле.

Но когда она выгибается подо мной, царапает спину и выкрикивает моё имя, мне плевать на последствия. Вообще плевать.

Потом она лежит на моей койке, скомкав простыни. Волосы растрёпаны, глаза блестят, помада смазана. Курит. Выдыхает дым в потолок.

— Ты опять подрался, — говорит тихо, но твёрдо. — Тебя могли искалечить.

— Могли. Не смогли.

— Пока. Однажды тебе сломают не нос, а что посерьёзнее.

— Переживаешь?

— Дурак ты, Северов.

— Какой есть.

Она поджимает губы — те самые, которые пять минут назад стонали моё имя.

— Мой отец рвёт и мечет, — она садится, придерживая простынь у груди. — Ты хоть понимаешь, что он может закрыть тебя в изоляторе? Или устроить так, что ты отсюда не выйдешь вообще?

— Твой отец и так меня на дух не переносит.

— А должен сюсюкаться?

— Мог бы проникнуться. Я симпатичный.

— Идиот.

— Зато честный.

Она закатывает глаза, но уголки губ подрагивают. Почти улыбка.

— Зачем ты пришла? — спрашиваю прямо. — Только не говори «соскучилась».

— А если соскучилась?

— Врёшь.

— Вру, — соглашается. — Но и соскучилась тоже.

Ира тушит сигарету, встаёт, начинает одеваться. Я смотрю на неё. Красивая. Умная. Опасная. Дочь человека, у которого я на крючке.