Опасная леди поместья Блэквуд

Глава 10: Украденные нити

Надпись на запотевшем стекле исчезла, смытая дыханием утра, но ее призрачный след еще долго стоял перед глазами Делии. «Мать ждет. Третья история». Эти слова, начертанные пальцем чудовища, были не угрозой, а констатацией факта, от которой невозможно было укрыться ни за толстыми стенами гостиницы, ни за чашкой горячего травяного чая.

Возвращение в поместье было актом воли, идущим вразрез со всеми инстинктами самосохранения. Каждый шаг по тропе, ведущей вверх, казался шагом в ледяную воду. Уютное тепло деревни, ее запахи дыма и свежего хлеба, остались позади, словно другой, недостижимый мир. Здесь, на холме, снова царил холод — не природный, а рукотворный, системный. Он окутывал их, просачивался сквозь одежду, заглушал звуки.

— Готова? — тихо спросил Перси, когда из тумана вновь проступили алогичные, рваные контуры Блэквуд-Холлоу.

— Нет, — честно ответила Делия, чувствуя, как метка на запястье тревожно заныла в предчувствии. — А ты?

— Тоже нет. Пойдем.

Их молчаливая решимость была единственным щитом против гнетущей атмосферы дома. Морвенна встретила их в холле, словно и не покидала этого места. На ней было то же темно-зеленое бархатное платье, и она выглядела так, будто их ночное бегство было лишь незначительной, заранее прописанной в сценарии сценой.

— Я рада, что вы решили не затягивать, — произнесла она, и в ее голосе не было ни удивления, ни гнева. Только вековая, всепоглощающая скука. — Некоторые истории требуют... особой акустики. Прошу за мной.

Она повела их не в библиотеку. Миновав холодный камин и всевидящие портреты, она остановилась у неприметной двери под главной лестницей. Дверь поддалась с глухим протестующим стоном, открывая взору узкую винтовую лестницу, уходящую вниз, в темноту. Факелы, закрепленные на стенах, вспыхивали при их приближении тусклым, синеватым огнем, выхватывая из мрака влажные, поросшие мхом камни. Воздух стал спертым, пахнущим могильной землей и угасшими надеждами. С каждым шагом вниз холод становился плотнее, осязаемее.

Лестница вывела их в круглое, похожее на склеп, помещение, выложенное темным, влажным камнем. По его периметру в стенах были вырезаны семь неглубоких ниш, и в каждой из них, словно экспонат в музее забытых трагедий, покоился одинокий предмет.

— Сувениры, — пояснила Морвенна, обводя ниши медленным, почти ласковым жестом. Ее голос гулко разносился под низкими сводами.

Делия подошла ближе, пытаясь подавить дрожь. В первой нише лежал засохший венок из полевых цветов — теперь они были серыми и хрупкими, как пепел. Во второй — маленькое карманное зеркальце в серебряной оправе, его поверхность почернела от времени так, что в нем ничего нельзя было разглядеть. В третьей — деревянная лошадка с одним-единственным глазом из синего стекла, смотревшим в вечность с детским удивлением. Остальные ниши были пусты.

— Чего-то не хватает, — заметил Перси, его голос был напряжен.

— Всему свое время, мистер Хотторн, — отозвалась Морвенна, усаживаясь на каменную скамью в центре зала. Она указала Делии и Перси на такую же скамью напротив. — Третья история. О предательстве. О том, как любовь может стать самым острым клинком в руках того, кто не знает любви.

Она закрыла глаза, и ритуал начался снова. Холод усилился, а в тишине стал слышен новый звук — далекий, мерный звон капающей воды, отсчитывающий секунды в вечности.

— 1798 год, — начала она, и ее голос, казалось, соскребал пыль со старых камней. — Себастьян Блэквуд был младшим сыном. Умный, обаятельный, отчаянно жаждущий признания. Он влюбился в Элизабет Грейсон. Или, вернее, в то, чем она была.

Делия вцепилась в ледяной камень скамьи. Элизабет. Женщина из зеркала, ее двойник из прошлого.

— Она была Хранительницей, — в голосе Морвенны не было уважения, только сухая констатация. — Последней в своем роду, кому был доверен секрет. Секрет семи защитных артефактов, созданных еще первой из рода Грейсонов. Семь нитей, вплетенных в ткань этого мира, чтобы сдерживать... нас.

Она говорила, и перед внутренним взором Делии, словно на проекционном экране, возникали образы: молодая Элизабет с печальными глазами, доверчиво взирающая на красивого темноволосого юношу. Их тайные встречи в саду, его пылкие клятвы, ее робкая, расцветающая надежда.

— Он ухаживал за ней три года, — шептала Морвенна. — Он читал ей стихи, дарил цветы и обещал мир, в котором ей не придется быть стражем. Мир, где она будет просто женщиной. Дурак не понимал, или не хотел понимать, что она была защитой не от мира. Она защищала мир от этого дома. От нас.

В этот момент атака началась. Она была не похожа на предыдущие. Ни боли, ни видений. Вместо этого Делия почувствовала, как внутри нее образуется пустота. Ледяная, зияющая дыра там, где раньше было понятие «доверие». Это была не просто эмпатия к обманутой Элизабет. Это была симуляция. Запущенная принудительно программа чужого горя, стирающая ее собственные файлы. Тепло от присутствия Перси рядом вдруг показалось далеким, ненастоящим. Сама идея верности стала казаться наивной детской сказкой.

— Она поверила ему, — продолжала Морвенна, и ее голос стал вкрадчивым, ядовитым. — Она показала ему тайную комнату. Показала артефакты. Доверила ему ключи от своей тюрьмы, надеясь, что он превратит ее в дом. А в ночь перед свадьбой он опоил ее сонным зельем и выкрал их все. Один за другим.

Предметы в нишах начали слабо светиться изнутри. Засохший венок окутался призрачным серебристым сиянием. Почерневшее зеркало подернулось туманной дымкой. Деревянная лошадка… Делия показалось, что ее единственный синий глаз на мгновение моргнул.

— Кольцо доверия, — Морвенна указывала на пустые ниши, и в них на мгновение вспыхивали фантомные образы предметов. — Зеркало истины. Кукла невинности. Кинжал воли. Чаша памяти. Венок надежды. И ключ от всех дверей. Все семь. Он принес их мне, своей прабабушке, в обмен на силу и положение в семье. Он предал ее. Ради нас.

Эмоциональный вакуум внутри Делии стал почти невыносимым. Ощущение, будто из души вырвали несущую конструкцию, оставив лишь хрупкую, дрожащую оболочку. Она изо всех сил вцепилась в воспоминание о тепле руки Перси, об их общей решимости, используя его как аналоговый якорь в этом цифровом шторме отчаяния.