Опасная леди поместья Блэквуд

Глава 11: Дневник Тюремщика

Библиотека встретила их не тишиной, а ее плотным, осязаемым подобием. Воздух, казалось, был настолько старым и неподвижным, что любое слово, любой вздох оставляли в нем долго не заживающую рябь. Огонь в камине по-прежнему горел своим холодным, лживым пламенем, не столько освещая, сколько сгущая тени в углах. Книги на стеллажах, тысячи кожаных корешков, молчали, как свидетели, давшие обет неразглашения. Это было не убежище. Это была центральная камера тюрьмы, обставленная с обманчивым комфортом.

За массивной дубовой дверью, в коридоре, застыл силуэт Элдвуда. Они не видели его, но чувствовали — тяжелое, хищное присутствие, от которого стыла кровь. Он был их тюремщиком, стражем порога, не позволявшим прервать сеанс.

— Он не посмеет войти, пока она не прикажет, — прошептал Перси, нарушая хрупкое перемирие с тишиной. Его голос был низким, напряженным. Он осторожно опустил на стол свой портфель, набитый книгами и картами, словно выставляя на шахматную доску первую фигуру. — Он часть этой системы. Ее цепной пес.

Делия медленно опустилась в кресло, но не расслабилась. Каждый мускул был натянут, как струна. Вспышка янтарного света, вырвавшаяся из ее запястья в подземелье, все еще стояла перед глазами. Сила, которая не принадлежала ей, но ответила на прикосновение Морвенны.

— Это не система, Перси. Это экосистема, — возразила она, ее мозг отчаянно цеплялся за привычные аналогии, пытаясь упаковать первобытный ужас в аккуратные контейнеры логики. — Замкнутая, с собственными законами физики. Морвенна — доминирующий хищник. Элдвуд — симбиот. А эти артефакты... — она потерла запястье, — это были элементы файрвола. Защитной системы, которую ее предок, Себастьян, взломал и передал администраторские права вирусу.

Перси обошел стол и остановился у огромного, потемневшего от времени портрета, висевшего над камином. С холста на них смотрела женщина, чье лицо Делия знала теперь так же хорошо, как свое собственное. Элизабет Грейсон-Блэквуд. Ее глаза, полные застарелой печали, казалось, следили за ними с пониманием.

— В старых домах всегда есть тайники, — задумчиво произнес он, проводя пальцами по резной раме. — За каминными полками, под половицами... и чаще всего — за портретами предков. Особенно тех, кому было что скрывать.

Мысль была настолько простой и очевидной, что Делия мысленно выругала себя за то, что не додумалась до нее раньше. Она вскочила, подтаскивая к камину один из кофров с оборудованием. Щелкнули замки. Через минуту в ее руках был портативный тепловизор.

— Отойди, — скомандовала она.

Надев окуляры, Делия направила прибор на портрет. Мир окрасился в холодные синие и зеленые тона. Каменная кладка стены за холстом была равномерно-синей, холодной. Но в одном месте, прямо за головой Элизабет, виднелся прямоугольник другого оттенка. Чуть более теплый, зеленоватый. Пустота. Воздушная прослойка, сохранявшая остатки тепла.

— Есть, — выдохнула она, снимая окуляры. — За ней пустота. Но нет ни замков, ни щелей. Как его открыть?

Перси снова подошел к портрету, его пальцы осторожно скользили по раме, испещренной сложной резьбой из переплетенных роз и терновых ветвей.

— Должен быть механизм...

И тут метка на запястье Делии снова ожила. Не вспышкой света, не болью, а тихим, настойчивым теплом, похожим на вибрацию мобильного телефона. Она посмотрела на свою руку, затем на раму. Резьба. Переплетение линий. Оно было смутно знакомо, словно дальний родственник узора под ее кожей.

— Семь, — прошептала она. — Всегда семь. Семь историй, семь артефактов...

Она подошла ближе. Тепло от метки усиливалось, когда ее рука приближалась к определенным точкам на раме — семи шипам на терновых ветвях, искусно вплетенным в орнамент. Это было иррационально. Абсурдно. Но в этом доме логика давно уступила место резонансу.

«Думай об этом как о биометрическом сканере, — приказала она себе. — Не магия. Просто старинный интерфейс, реагирующий на уникальный маркер».

Она глубоко вздохнула и коснулась первого шипа. Раздался тихий щелчок, словно внутри рамы сдвинулась миниатюрная шестеренка. Она коснулась второго. Третьего. С каждым прикосновением механизм внутри отвечал, и метка на ее руке теплела все сильнее, словно древний замок узнавал родной ключ.

После седьмого касания раздался низкий, скрежещущий звук, и весь портрет, холст вместе с рамой, плавно отъехал в сторону, открывая неглубокую, темную нишу в стене.

Внутри, покрытые вековой пылью, лежали три объемистых дневника в переплетах из потрескавшейся телячьей кожи.

Перси зажег спичку, и в ее трепетном свете они увидели вытисненные на корешках инициалы: «Э.Г.Б.».

От ниши пахнуло не только пылью. Едва уловимый, почти стершийся от времени аромат лаванды и сухих трав ударил в нос — хрупкое, человеческое напоминание о той, кто писал эти строки.

Перси осторожно, словно святыню, извлек дневники. Они уселись за стол, и он открыл первый том. Пожелтевшие страницы были покрыты изящным, но твердым женским почерком.

Первые записи были полны сдержанной надежды. Элизабет писала о своей любви к Виктору, о его блестящем уме, о мечтах построить семью в этом мрачном, но величественном доме.

«...Он не похож на других Блэквудов. В нем есть свет, научное любопытство, которое я так ценю. Он говорит, что вместе мы сможем излечить этот дом от его застарелых болезней...»

Но чем дальше они читали, тем сильнее менялся тон. Надежда уступала место тревоге, а затем — глухому, ледяному ужасу.

«...Я чувствую Ее присутствие. Она не говорит со мной напрямую, но я слышу Ее в скрипе половиц, в шепоте сквозняков. Иногда, когда Виктор обнимает меня, я чувствую Ее холод, исходящий от него. Словно она смотрит на меня его глазами...»

Они переглянулись. «Она» — с большой буквы. Как имя собственное.

— Морвенна, — прошептал Перси.

Они взяли второй дневник. Почерк здесь стал более рваным, торопливым. Слова, казалось, выцарапаны на бумаге в отчаянной спешке.