Опасная леди поместья Блэквуд

Глава 16: Зависть сестер

Янтарный купол, рожденный из их близости, не погас — он медленно втянулся обратно, словно вдох, возвращаясь в точку своего зарождения — в их сцепленные руки. Библиотека снова погрузилась в свой привычный, серый полумрак, но что-то изменилось безвозвратно. Холод не исчез, но он больше не был всепроникающим. Теперь у них был свой собственный, портативный очаг, способный противостоять вековой стуже этого места.

Морвенна стояла перед ними, высокая и неподвижная, как статуя в заброшенном саду. Ее темные глаза, казалось, все еще видели отголоски света, который они создали, и в их глубине плескалось нечто новое — не скука, не гнев, а холодное, почти научное любопытство. Тень за ее спиной, ее безмолвный двойник, стала плотнее, словно впитав в себя отступивший мрак.

— Вы сильнее, чем я думала, — произнесла она, и ее голос был ровным, как гладь замерзшего озера. — Гораздо сильнее. Это делает все… занимательнее.

Она сделала паузу, позволяя словам пропитать напряженную тишину.

— Приготовьтесь. Пятая история. О зависти. О том, как она рождается из любви и отравляет кровь двух сестер.

Ее глаза на мгновение, всего на одно биение сердца, стали почти человеческими, полными невыразимой, древней печали.

— Вы должны узнать, почему Элинор должна была умереть.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и поплыла к выходу из библиотеки. Ее движение было плавным, бесшумным, словно она не шла, а скользила над каменными плитами, ведомая невидимым течением. Элдвуд, все еще стоявший на пороге, отступил, пропуская ее, и в его взгляде, обращенном на Делию и Перси, было странное, нечитаемое выражение — смесь предупреждения и затаенного уважения.

— Следуйте за мной, — донесся до них голос Морвенны из коридора, уже не приказ, а констатация неизбежности.

Они шли вверх. Винтовая лестница, узкая и крутая, вела в самую высокую башню поместья, закручиваясь, как раковина доисторического моллюска. С каждым витком воздух становился разреженнее и холоднее. Пыльные гобелены на стенах сменились узкими, как бойницы, окнами, сквозь которые пробивался тусклый, серый свет. Здесь, наверху, дом скрипел и стонал под порывами ветра, словно жалуясь на собственную вечность.

— Это была наша детская, — сказала Морвенна, останавливаясь перед низкой, окованной железом дверью. — Здесь все и началось.

Комната под самой крышей была круглой, с тремя высокими, стрельчатыми окнами, выходившими на разные стороны света. Она была похожа на музей двух противоположностей, застывший во времени. Пространство было четко разделено надвое. Правая половина была залита бледным, акварельным светом, падавшим из южного окна. Здесь стояла маленькая кровать из светлого дерева, застеленная выцветшим, но когда-то ярким лоскутным одеялом. Рядом — крошечный столик, на котором лежала раскрытая книга с гербарием и сидела фарфоровая кукла со светлыми волосами и улыбающимся личиком. Воздух здесь пах едва уловимо — лавандой, солнцем и высохшими травами.

Левая половина комнаты тонула в тени. Кровать из темного, почти черного дерева была покрыта тяжелым бархатным покрывалом цвета ночного неба. Кукла, сидевшая на ней, была точной копией первой, но ее фарфоровое лицо было строгим, а глаза, казалось, смотрели с укором. На столике рядом лежала шкатулка из черного дерева, инкрустированная перламутром.

— Элинор любила солнце, — произнесла Морвенна, и ее голос здесь, в этой комнате, потерял свою металлическую властность, став тише, почти по-девичьи хрупким. — Я предпочитала луну.

Она села на край темной кровати, и жест этот был настолько естественным, настолько человеческим, что Делия почувствовала укол неуместной жалости. Она была не просто чудовищем. Когда-то она была маленькой девочкой, игравшей в этой комнате.

— Мы были близнецами, — начала Морвенна, глядя на свои бледные руки, словно видела их впервые. — Но дары наши были различны. Элинор исцеляла. Она могла коснуться увядающего ростка, и он тянулся к свету. Она пела птицам, и они садились ей на плечи. А я… я забирала боль. Иногда вместе с жизнью. Я меняла судьбы.

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья — лишь горечь воспоминаний.

— Однажды у меня украли кошель. Мальчишка-воришка, лет семи. Я поймала его за руку и сказала: «Будешь в моем возрасте — все потеряешь, если не вернешь». Он рассмеялся и убежал. Я и забыла об этом. А двадцать лет спустя его дом сгорел дотла. Я не поджигала его. Но я стояла рядом и смотрела на пламя. В воздухе пахло моей магией.

Комната, казалось, откликнулась на ее слова. В залитой светом половине на мгновение возникли призрачные образы. Две девочки в белых платьицах. Одна, смеясь, подносит к губам увядший одуванчик, и тот снова становится пушистым шаром. Другая, стоя в стороне, касается дикой розы, и ее лепестки чернеют и осыпаются.

— Все любили Элинор, — шептала Морвенна, и Делия видела, как в ее древних глазах отражается боль многовековой обиды. — Светлую, теплую Элинор. Ее смех был как колокольчик. Ее прикосновение — как теплое молоко. А меня… меня боялись. Даже собственная мать отшатывалась, когда я пыталась обнять ее на ночь.

Ее взгляд нашел Делию, и он был острым, как осколок льда.

— Вы не поймете. Вы, Грейсоны, вы всегда были светом.

Морвенна поднялась и шагнула к ней. Перси напрягся, делая защитное движение, но она его проигнорировала. Ее ледяные пальцы коснулись виска Делии.

— Почувствуй.

Это не было похоже на предыдущие атаки. Не было ни боли, ни ослепляющего света, ни удушающего холода. Это было вторжение иного рода — прямое, безжалостное вливание чужой памяти, чужого одиночества.

Мир исчез. Делия провалилась в прошлое. Она была маленькой девочкой в темном платье, стоящей в огромном зале во время пира. Вокруг смех, музыка, звон бокалов. Но ее никто не видит. Она — тень, пустое место за столом. Она подходит к матери, тянет ее за рукав. Мать вздрагивает, ее улыбка гаснет. «Не сейчас, Морвенна». Прикосновение, от которого хочется плакать.