Опасная леди поместья Блэквуд

Глава 18: Страх и прощение

Галерея, по которой они следовали за Морвенной, казалась бесконечной. Портреты предков, чьи имена были стерты временем, а грехи впитались в стены, провожали их взглядами, полными маслянистого, застывшего безразличия. Каждый шаг гулко отдавался под высокими сводами, и этот звук был единственным доказательством того, что они все еще движутся в пространстве, а не замерли в вечности, как фигуры на холстах. Холод здесь был иным — не агрессивным, как в подземелье, а застарелым, въевшимся, словно сама архитектура страдала от артрита.

Морвенна остановилась в самом центре поместья, где пересекались все коридоры, под куполом, который когда-то, должно быть, был стеклянным, но теперь зарос мхом и вековой грязью, пропуская лишь тусклый, мертвенный свет. Они оказались в идеально круглом зале, лишенном мебели и украшений. Единственным, что нарушало монотонность каменных плит, был огромный ритуальный круг, начертанный на полу. Он был не нарисован, а вырезан или вытравлен в камне чем-то, что оставило после себя гладкие, черные, словно оплавленные, линии. По его периметру, в ключевых точках пересечения символов, стояли семь высоких подсвечников из почерневшего серебра. Свечи в них уже горели, их пламя было странным — высоким, ровным и почти неподвижным, словно застывшим во времени.

— Шестая история — самая важная, — произнесла Морвенна, ее голос, лишенный эха, падал в тишину, как камень в бездонный колодец. — О ночи, когда родилось проклятие. О ночи, когда страх оказался сильнее любви.

Она шагнула в центр круга, и ее темное платье слилось с черными линиями на полу, делая ее похожей на жрицу, стоящую на алтаре собственного отчаяния. Ее взгляд, тяжелый и властный, нашел Делию.

— Вы должны не просто услышать. Вы должны пережить.

Она сделала едва заметный жест рукой. Невидимая сила, холодная и неумолимая, подхватила Делию и повлекла вперед, отрывая ее от спасительного тепла руки Перси. Ее ноги двигались против воли, шаг за шагом приближая к кругу. Разум кричал об ошибке, о нарушении всех законов физики, но тело подчинялось.

— Не смей! — крикнул Перси, бросаясь за ней, но налетел на невидимую преграду в метре от круга. Он ударился о нее плечом, отшатнулся, его лицо исказилось от ярости и бессилия.

Морвенна заставила Делию встать в определенную точку круга, точно напротив себя. Между ними теперь лежало пустое пространство, наполненное мерцающим светом свечей и звенящей тишиной.

— 1702 год, канун Самайна, — начала Морвенна, и мир вокруг Делии потерял резкость. Каменные стены поплыли, растворяясь в тумане, свет свечей вытянулся в длинные, дрожащие лучи, а звук сердцебиения, ее собственного или Перси, заполнил все пространство, становясь оглушительным. — Я заманила Элинор на холм, где мы играли в детстве. Под предлогом ритуала защиты ее будущего рода. Я сказала, что вместе мы сможем создать благословение, которое убережет ее и ее детей от тьмы, что жила в нашей крови.

Ложь. Сладкая, как яд, и такая же смертельная.

Мир окончательно растворился. Делия больше не стояла в холодном зале. Она шла по влажной траве под огромным, усыпанным звездами небом. Ночь была холодной, воздух пах терпкой, горьковатой полынью и вереском. На ней было не ее привычное платье, а простое белое одеяние из грубого льна, а на голове — венок из осенних цветов, который сплела для нее сестра. Она была Элинор.

Она чувствовала не страх, а безграничное, всепрощающее доверие. Она знала о тьме в душе Морвенны, видела ее зависть, ощущала ее боль. Но верила — отчаянно, упрямо верила, — что любовь сильнее. Что сегодня, в эту священную ночь, их общая кровь сможет исцелить вековой раскол.

На вершине холма, в свете полной луны, был начертан круг. Морвенна ждала ее там. Ее лицо в лунном свете было бледным и прекрасным, как у мраморной статуи, но в глазах метались тени, которые Элинор видела всю свою жизнь.

— Встань в центр, сестра, — прошептала Морвенна, и ее голос дрожал. — Закрой глаза. Прими мое благословение.

Делия-Элинор шагнула в круг. Она закрыла глаза, чувствуя, как ночной ветер холодит ее щеки, и мысленно обратилась ко всем светлым силам мира с одной-единственной молитвой: «Исцелите ее. Дайте ей покой».

Она услышала тихий шелест — это Морвенна достала что-то из складок платья. Она почувствовала ее приближение, ее холодное дыхание на своей шее. Она ждала прикосновения, благословляющего жеста, слов древнего ритуала.

Вместо этого пришла боль.

Острая, обжигающая, она вонзилась под ребра с левой стороны. Это был не просто укус стали. Это был ледяной укус предательства, куда более страшный и смертельный. Делия-Элинор открыла глаза. Мир качнулся, звезды посыпались с неба. Она увидела лицо сестры так близко, что могла различить в ее расширенных зрачках отражение луны. И в этом взгляде было не торжество, не злоба. В нем был первобытный ужас, отчаяние и… капля сожаления. Морвенна боялась не меньше, чем она сама.

Кинжал, тот самый, которым их мать перерезала им пуповину, вошел глубже. Тепло хлынуло из раны, пропитывая белую ткань платья.

— Я прощаю тебя, сестра, — прошептала Элинор, и слова эти были не ее, но прошли сквозь губы Делии, обжигая их. Кровь заполнила рот. — Но мой род не простит. Они будут твоей клеткой. Твоим якорем и твоим проклятием. Ты не покинешь этот дом, пока жив хоть один из моих детей. Пока последний из них не сможет простить первый твой грех.

Кровь, ее кровь, кровь Грейсонов, пролилась на землю холма, впитываясь в сухую, жадную почву. И земля ответила.

Делия, все еще запертая в теле умирающей Элинор, почувствовала это не умом, а всеми фибрами своего существа. Она почувствовала, как рождается проклятие — не как акт мести, а как защитный протокол, экстренная системная команда, запущенная в ответ на критическую ошибку. Земля, магия, сама ткань реальности возводили стену вокруг Морвенны, используя кровь Грейсонов как цемент, а их души — как замковые камни. Это была не тюрьма для нее. Это был карантин для всего остального мира.