Опасная разведёнка

Глава 1

«Ты стала старой, Лиля».

Всего четыре слова, брошенные моим мужем Маратом с такой же ленивой небрежностью, с какой он обычно комментирует утренние котировки или капризы погоды.

Слова не просто звучат в ушах — они впиваются в сердце, как четыре осколка льда, и замораживают кровь.

Старой…

Мне тридцать лет.

Тридцать!

Десять из которых я подарила ему.

Марат стоит ко мне спиной у огромного панорамного окна.

За его широкими плечами, затянутыми в идеальный костюм, расстилается величественная панорама — его горы, его гордость, его империя. Туристический комплекс «Вершина Ибрагимова».

А я, как теперь с ужасающей ясностью понимаю, была лишь функциональной деталью системы «умного дома».

Деталью со сроком годности.

Который только что истек.

— Что?.. Что ты сказал? — переспрашиваю, хотя каждое слово, каждая буква отпечатались в моем сознании раскаленным клеймом.

Марат медленно поворачивается.

На его лице, которое еще вчера я так любила целовать, нет ни тени сомнения, ни капли сожаления. Только холодная решимость человека, закрывающего убыточный проект.

Муж не смотрит мне в глаза. Он смотрит куда-то сквозь меня, словно я уже пустое место.

— Я сказал, что нам пора закончить, — повторяет, поправляя идеально сидящую на запястье манжету. — Я встретил другую женщину. Она моложе, энергичнее. С ней мне… проще.

Проще.

Еще одно слово, как нож вонзившееся под ребра.

Десять лет семейной жизни.

Десять лет, которые я, отказавшись от собственных амбиций и карьеры, посвятила Марату.

Он был категорически против прислуги.

«Не хочу, чтобы чужие люди шастали по моему дому, трогали мои вещи, дышали моим воздухом», — говорил он.

Но я понимала, что это всего лишь его патологическая жадность, которую он так умело маскировал под брезгливость и стремление к уединению.

А я, выросшая в простой семье рабочих, с ним согласилась.

Я одна следила за порядком в трехэтажном доме площадью в тысячу квадратных метров. Готовила любимые сложные блюда Марата, стирала и до хруста отглаживала его рубашки, натирала до ослепительного блеска эти бесконечные мраморные полы.

Я была идеальной женой, менеджером быта, его личным шеф-поваром и экономкой.

И все это, вся моя жизнь, перечеркнуты одним унизительным словом «проще».

— Имя, — выдыхаю я. — У этой «простоты» есть имя?

— Какая разница? — Марат лениво пожимает плечами, и этот жест полон такого безразличия, что мне хочется закричать. — Тебе это ни к чему. Собирай вещи, Лиля. Дом мой, куплен до брака. Так что будь умницей. Я даю два часа. Водитель отвезет тебя, куда скажешь.

— Два часа? — В моей груди на месте ледяной пустоты зарождается что-то другое. Горячее, острое. Ярость. Чистая ярость. — Ты вышвыриваешь меня на улицу после десяти лет и даешь мне всего два часа на сборы?

— Не нужно драматизировать. Ты же знаешь — я не люблю драм.

Сегодня муж отнял у меня все. Но единственное, чего ему никогда не забрать, — это мою гордость!

— Ты сделал величайшую ошибку в своей жизни, Марат, — говорю поразительно ровным голосом. Шок сменился ледяным самообладанием. Сама себе удивляюсь. — Проще не значит лучше.

Разворачиваюсь и иду к широкой мраморной лестнице.

Я не пла́чу. Слезы — роскошь, которой этот человек не заслуживает.

Каждый мой шаг по ступеням, которые я еще вчера натирала до блеска, стоя на коленях, отдается гулким одиноким эхом в мертвой тишине огромного дома.

В спальне я не беру ничего из того, что мне покупал Марат.

Открываю дальний шкаф, где в глубине висят мои «добрачные» вещи, которые я хранила сама не знаю зачем.

Простые джинсы, кашемировый свитер, удобные кожаные ботинки на плоской подошве. Быстро переодеваюсь, сбросив на кровать шелковый халат.

Должно быть, та, что проще, будет теперь его донашивать.

Кладу в сумку паспорт, диплом о высшем образовании, который муж презрительно называет бесполезной бумажкой, и телефон. Больше у меня ничего нет.

Когда спускаюсь, Марат все еще стоит посреди гостиной.

Теперь на его лице плохо скрываемое удивление.

Он ждал истерики, слез, скандала, мольбы. Но не ожидал моего тихого и полного достоинства ухода.

— И это все? — кивает он на скромную сумку.

— Это все, что здесь по-настоящему мое, — отвечаю и, не глядя на него, иду к массивной двери.

Холодный уличный воздух бьет по лицу, как пощечина.