Опасная связь (он разрушит мою жизнь)

Глава 10. Ночь без правил

Возвращение в городскую квартиру прошло в гнетущем молчании. Образ Артема у ворот, его спокойная жестокость, висели между нами плотной, незримой завесой. Я почти не смотрела на него, а он, казалось, погрузился в свои мысли, отгородившись ещё более непроницаемой стеной.

Квартира встретила нас ледяной, стерильной пустотой. Теперь она казалась не просто клеткой, а склепом. Местом, где хоронили не только мою старую жизнь, но и последние остатки иллюзий о человеке, в чьи руки я её отдала.

Он сразу же ушёл в свой кабинет — комнату, в которую я никогда не заходила. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я осталась одна в огромной гостиной, чувствуя, как тишина давит на уши, превращаясь в высокий, назойливый звон.

Прошёл день. Потом ещё один. Артем появлялся только для того, чтобы разогреть еду или коротко ответить на вынужденный вопрос. Его присутствие было как напряжение перед грозой — тяжёлым, электризующим воздух. Он не извинился, не объяснился. И я не спрашивала. Мы играли в странную игру молчаливого взаимопонимания: я видела то, чего не должна была видеть; он сделал то, что должен был сделать.

На третий вечер грянула гроза. Не метафорическая. Над городом разразился настоящий ураган. Ветер бил в панорамные окна, пытаясь выдавить их внутрь, дождь хлестал по стеклу с такой силой, что за ним ничего не было видно. Свет периодически гас, погружая всё в кромешную тьму, прежде чем снова загорались аварийные LED-лампы.

Я сидела на полу у дивана, обхватив колени, и смотрела, как за окном буйствовала стихия. Она была созвучна тому, что бушевало внутри меня: страх, гнев, отвращение и — предательское — любопытство. К нему. К тому, что он чувствовал, когда делал это. Было ли ему страшно? Или это была просто рутина?

Дверь в кабинет открылась. Он вышел, бледный в свете аварийных ламп, с мобильным телефоном в руке. Лицо его было искажено не злобой, а чем-то более глубоким — яростью, смешанной с холодным, безупречным расчётом.

— Ситуация изменилась, — сказал он, и его голос перекрыл вой ветра. — Те, кому должен твой дядя, не удовлетворились страховкой. Они хотят больше. Они вышли на след… на мой след у кофейни. Видимо, тот свидетель был не единственным.

Ледяная рука сжала моё сердце.
— Что это значит?

— Это значит, что кто-то в цепочке дал сбой. Или предал. И теперь они знают, что пожар был инсценировкой. И что за тобой стою я. Они рассматривают это как вызов.

Он подошёл к окну, глядя в бушующую темноту, будто высматривая в ней врагов.

— Нас могут атаковать. Сегодня. Сейчас. Эта квартира больше не безопасна.

Паника, острая и слепая, всколыхнулась во мне.
— Куда нам бежать?

Он медленно повернулся. В его глазах не было паники. Была решимость. И что-то ещё… освобождение. Как будто маска, которую он носил все эти дни, наконец треснула под напором внешней угрозы.

— Никуда, — сказал он тихо. — Мы здесь остаёмся. Но правила… с этой минуты отменены.

— Что?

— Больше нет расписаний, нет тихих вечеров, нет иллюзии нормальной жизни. Они хотят войны? Они её получат. Но на моих условиях. — Он выбросил телефон на диван, будто это была обуза. — И первое правило войны — не давать врагу того, чего он ожидает. Они ждут, что мы будем прятаться, бежать. Мы будем жить. Прямо здесь.

Он подошёл к барной стойке, где стоял минималистичный набор алкоголя. Взял бутылку виски, два толстых бокала, налил с щедрым перехлёстом.

— Пей, — сказал он, протягивая мне один бокал.

— Я не хочу.

— Я сказал — пей. — В его голосе не было приказа. Было что-то более властное — приглашение в бездну. — Сегодня ночь без правил, Аня. Ни их, ни моих, ни твоих. Только ты, я и буря за окном. И те, кто, возможно, идут за нами. Так выпьем же за них. За их глупость. И за нашу… свободу.

Я взяла бокал. Пальцы дрожали. Я сделала глоток. Огонь разлился по горлу, по груди, согревая ледяной страх.

Он выпил свой бокал до дна, не моргнув. Поставил его на стойку с глухим стуком.

— Ты боишься меня сейчас больше, чем их? — спросил он неожиданно, его взгляд был прикован к моему лицу.

Я задумалась. Боялась ли? Да. Но это был другой страх. Не перед угрозой, а перед силой. Перед тем, что он мог сделать. И перед тем, что эта сила теперь направлена на защиту… меня.

— Я не знаю, — честно ответила я.

— Хороший ответ, — он налил себе ещё. — Страх — это честно. Ненависть — честно. Даже это… отвращение, что ты пытаешься скрыть. Это всё — реально. Всё, кроме той тихой, удобной жизни, которую мы тут изображали. Она была ложью. А эта ночь… она — правда.

Он подошёл ближе. Запах виски смешался с его обычным ароматом — древесины, металла, опасности. Теперь он пах вызовом. И безумием.

— Они думают, что могут диктовать условия. Что могут запугать. Я ненавижу, когда меня запугивают, Аня. Это пробуждает во мне… всё самое плохое.

— Что ты собираешься делать? — прошептала я.

— Ждать. — Он улыбнулся, и это была не холодная усмешка, а оскал хищника, почуявшего кровь. — Ждать и не давать им покоя самой своей готовностью. Они ждут, что мы сожмёмся от страха. А мы будем пить виски. Слушать музыку. Жить. Прямо у них под носом.

Он достал пульт и включил звуковую систему. Из скрытых динамиков полилась тяжёлая, гипнотическая музыка — что-то джазовое, с мощным басом, который сливался с раскатами грома за окном.

— Танцуй, — сказал он.

— Я не умею.

— Никто не умеет. Просто двигайся. Покажи им, если они смотрят, что мы не боимся. Покажи себе.

И он начал двигаться сам. Медленно, почти неуловимо, в такт музыке. Его движения были не танцем, а скорее ритуальным, животным проявлением силы. Он не смотрел на меня. Он танцевал со своей тенью, с бурей, с надвигающейся угрозой.

И что-то во мне сорвалось с цепи. Возможно, страх. Возможно, отчаяние. А может, та самая искра, что он когда-то увидел. Я отпила ещё виски, поставила бокал и сделала шаг. Потом ещё один. Я закрыла глаза и позволила музыке и грому вести меня. Мои движения были неуклюжими, порывистыми, но в них была вся накопленная ярость, весь страх, вся невысказанная боль.