Операция "Любовь". Наркоз не предлагать

Глава 8

Варвара

Что за черт! Почему даже во сне я слышала голос своего бывшего. Открываю глаза – в палате тишина. Белые стены, капельница, писк аппаратуры. Знакомая картина, на которую уже тошно смотреть. Снова больница. Этот запах хлорки, смешанный с лекарствами, въелся в кожу, в волосы, в самосознание. Кажется, даже дышать им скоро не смогу. Мерное пищание монитора действует на нервы хуже зубной боли, а капельница, воткнутая в вену, напоминает о моей беспомощности. Хочется вырвать ее с корнем, вскочить с кровати и бежать, бежать куда глаза глядят, подальше от этих стен, от этих врачей, от этой тоски. Но тело не слушается, оно словно чужое, тяжелое и неповоротливое.

Дверь распахивается, и заходит Юлька, яркая, как вспышка солнца в этом царстве стерильности. Она всегда такая, моя Юлька. Волосы выкрашены в какой-то немыслимый розовый цвет, на лице тонна косметики, но все это ей идет. Она – глоток свежего воздуха в этой затхлой атмосфере.

– Проснулась, спящая красавица? – улыбается она, и от ее улыбки становится немного легче. – Как ты себя чувствуешь?

– Да, не могу больше здесь лежать, когда меня уже в палату переведут. Кажется, схожу с ума от этого однообразия.

– Ну, считай, что эта твоя вип палата, за особые заслуги перед больницей, – смеется Юля. – Тебе что, плохо здесь? Ты отдыхаешь, о тебе все заботятся. Кормят, поят, уколы ставят. Красота!

Я кривлюсь. Красота, конечно, сомнительная. Но спорить с Юлькой бесполезно, она всегда видит во всем хорошее. Может, и мне стоит у нее поучиться?

Мы болтаем ни о чем, о погоде, о работе, о ее новом увлечении – вязании крючком. Юлька увлеченно рассказывает о том, какие салфетки у нее получаются, показывает фотографии на телефоне. Пытаюсь изобразить заинтересованность, хотя на самом деле мне совершенно все равно. Все эти петли, столбики, накиды – это не для меня. У меня и с иголкой-то отношения натянутые.

Пытаюсь выкинуть из головы обрывки дурных снов, но бывший, как назойливая муха, жужжит где-то под коркой сознания. Его голос, его взгляд, его поцелуи, его объятия... Зачем он мне приснился? Что он хочет? Прошло уже столько времени, а он все никак не оставит меня в покое. Словно привидение из прошлого, он преследует меня даже во сне.

Тут в палату заходит старшая медсестра, Антонина Петровна, с вечной тревогой на лице.

– Ой, я думала Маша к вам ушла, а ее и здесь нет, – испуганно спрашивает женщина, оглядываясь по сторонам. Мое сердце делает кульбит. Маша? Моя дочь здесь? Это как удар под дых, как ледяной душ, который окатывает с головы до ног.

– Маша? Она здесь? – спрашиваю я, а от волнения уже и руки начинают трястись. Голос срывается, превращаясь в невнятное хрипение. В голове – хаос. Как, зачем, почему?!

– Да, я ее привезла с тобой повидаться, – говорит Юля. В ее голосе слышится легкая виноватость. – С утра заехала за ней. Хотела тебя порадовать.

Порадовать? Господи, Юля, да ты меня сейчас до инфаркта доведешь!

– А потом меня вызвали на совещание, и я оставила ее у Антонины Петровны… – продолжает Юля, запинаясь. Вижу, как она нервно теребит край своего яркого шарфика.

– А я отвлеклась, и Машуля убежала от меня, я решила, что она пошла к тебе, – подхватывает Антонина Петровна, виновато опустив глаза. – По пути я показала ей палату, где ты лежишь. Сказала, что как только ты проснешься, мы сразу тебя навестим. Она так обрадовалась…

Женщины переглядываются, и я чувствую, как внутри все обрывается. Маша… одна… в больнице… Моя маленькая девочка, такая доверчивая и любопытная, бродит одна по этим лабиринтам коридоров. Надеюсь, охрана не выпустит ее на улицу. Боже, только бы с ней ничего не случилось.

Резко вскакиваю с кровати, срывая капельницу. Игнорирую предостерегающий крик Юли, не обращаю внимания на испуганные взгляды Антонины Петровны. Морщусь. Боль пронзает руку, кровь начинает просачиваться сквозь повязку, но сейчас это неважно. Важнее Маши нет ничего на свете.

– Так, Юля, и где моя дочь? – мой голос звучит резко и требовательно. В нем нет и следа той слабости, которую я чувствовала еще минуту назад. Сейчас я – мать, готовая на все ради своего ребенка.

– Тише, Варенька, сейчас мы с Антониной Петровной ее найдем, а ты лежи и не волнуйся, – пытается успокоить меня Юля. – Далеко она точно не убежала. Может, в холле у аквариума рыбок смотрит или в буфет пошла. Она же у тебя такая любознательная.

Любознательная! Вот именно это меня и пугает! Она может залезть куда угодно, увидеть что угодно. Боже, о чем я только думала, когда позволила ей здесь оказаться!

– Нет, я сама пойду, – отрезаю я, игнорируя Юлины протесты. – Я должна ее найти!

- Варь, лежи и не волнуйся. – Приказывает мне Юля. – Я не буду больше повторять, а привяжу тебе к кровати.

– Кто это у нас тут волнуется? – раздается противный, липкий голос заведующего отделением, Ремизова.

– Ой, Виталий Владиславович, это вы! – говорит Юля, явно стараясь его задобрить. – Вы случайно Варину дочку не видели в коридоре?

– Нет, это вообще-то реанимация, Гусарова, и детям здесь быть не положено. И вам тоже. Покиньте помещение!

Юля подмигивает мне и выходит. Я остаюсь один на один с Ремизовым, и меня охватывает неприятное предчувствие.

Ремизов подходит ко мне близко, слишком близко. Откидывает прядь волос с лица и легко проводит рукой по моему лбу, а затем и по щеке. Его прикосновение вызывает отвращение. Хочу оттолкнуть его, но тело словно налилось свинцом.

– Так, температуры вроде нет. Скажу, чтобы тебя перевели в обычную палату. Как ты, Варя? – вкрадчивый тон Ремизова, будто патока, обволакивает меня, а от его сладости хочется выплюнуть все обратно. Ловит мои пряди, якобы для того, чтобы прикоснуться ко лбу, но я чувствую, что это лишь предлог, чтобы нарушить личное пространство. Будто он – опытный хищник, вычисляет границы допустимого, пробует почву.

– Как будто мне вчера сделали операцию, Виталий Владиславович, – отвечаю я, оставаясь вежливой, хотя внутри все клокочет от отвращения. Вижу, как у него дергается уголок губы. Чувствует, что меня не провести его дешевыми уловками.