Операция - влюбить в себя

Пролог

Театр Наций пахнет пылью, старым деревом и чужим потом. Алина Смирнова ненавидит этот запах. Потому что он всегда означает одно: сейчас тебя будут оценивать.

Она сидит в третьем ряду партера, сжимая в потной ладони номерок — 037. За плечом рюкзак с запасной футболкой, вдруг вспотеет и бутылка воды. Паранойя, но Алина привыкла перестраховываться.

Вокруг такие же, как она. Молодые, голодные, с горящими глазами. Девушки листают распечатки, парни шепотом повторяют тексты. Кто-то разминает шею, кто-то медитирует. Одна блондинка в красном платье (слишком коротком, слишком ярком для Островского) громко смеётся в телефон: «Да нет, это же просто пробы, я на пять минут». Алина сразу её невзлюбила. Такие обычно проходят, а она — нет.

— Смирнова? — Ассистентка с планшетом выглядывает из-за кулис. — Ты следующая после Самойловой.

— Я готова.

Она не готова. Она никогда не готова.

Но Алина встаёт, поправляет кудри, хотя это бесполезно, они всё равно торчат, одёргивает свитер и идёт. Через сцену, мимо софитов, мимо чёрного рояля, который стоит здесь ещё с прошлого спектакля. Пол скрипит. Она старается ступать мягче, но получается только громче.

За кулисами полумрак. Пахнет гарью и гримом. Ассистентка показывает на стул:

— Подожди здесь. Виктория сейчас закончит.

— Виктория Самойлова? — Алина не сдерживает удивление.

Та самая. Та, у которой роли по блату и контракт на три года вперёд. Та, про которую в соцсетях пишут «икона стиля», а в чатах театральных — «стерва ещё та».

Ассистентка кивает и исчезает.

Из-за тяжёлого занавеса доносится голос. Женский, низкий, чуть надрывный:

— Отчего люди не летают! Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы?

Катерина. Монолог перед прыжком. Алина замирает. Голос у Виктории красивый — густой, с хрипотцой. Но фальшивый. Слишком театральный, слишком «посмотрите, как я страдаю». Алина морщится, сама не зная почему. Ей не нравится, когда страдание показывают. Страдание надо прятать, чтобы зритель сам нашёл.

— Спасибо, Виктория Андреевна. Мы вам перезвоним.

Голос режиссёра. Спокойный, низкий, без интонаций. Алина сразу его узнаёт — по видео в интернете, по редким интервью. Колесников. Тот, кто ставит «Грозу». Тот, от которого зависит всё.

Занавес раздвигается. Виктория выходит, поправляя волосы. Она замечает Алину, смотрит на неё сверху, и улыбается.

— Удачи, — говорит Виктория тоном, который означает «она тебе понадобится».

И уходит, цокая каблуками.

Алина выдыхает. Заходит за занавес.

Сцена освещена тускло. Рабочий свет, без софитов. В центре — стул и стакан воды на полу. В углу — складной стол, за которым сидят трое: Колесников, женщина с умными глазами (ассистентка режиссёра) и мужчина в очках (завлит, наверное).

Колесников поднимает глаза. Серые, глубокие, с тяжёлыми веками. Он смотрит на Алину так, будто уже знает, что она скажет, и заранее скучает.

— Алина Смирнова? — спрашивает он. — Выпускница Щуки?

— Да, Андрей Сергеевич.

Голос не дрожит. Она этим гордится.

— На что пробуетесь?

— На Варвару.

— Почему?

Вопрос застаёт врасплох. Обычно не спрашивают «почему». Обычно говорят «читайте».

— Потому что… — Алина мнётся. Говорить правду или как принято? — Потому что Варвара не главная. Я пока не потяну главную роль. Но Варвара… она живая. Она врёт матери, помогает Катерине, а в конце сбегает с Кудряшом. Она выбирает себя. Я хочу сыграть ту, кто выбирает себя.

Колесников молчит. Секунду. Две. Алина чувствует, как под свитером выступает пот.

— Читайте монолог из второго действия, — говорит он. — Сцена с ключом.

Алина кивает. Закрывает глаза на секунду. Текст, текст, не забыть текст.

Она открывает глаза и становится Варварой.

— Ну, вот что, Катя, — голос Алины меняется. Становится ниже, хитрее, с лёгкой усмешкой. — Пока ты с маменькой-то не поссорилась, ты нам скажи, что тебе надобно?

Она берёт со стола воображаемый ключ. Вертит в пальцах. Смотрит на невидимую Катерину с вызовом.

— Так вот что, сестра, я тебе скажу: ты с Борисом-то поосторожнее. Что-то он больно уж ласков с тобой, да и ты… того…

Она делает паузу. Тяжёлую. Внутренний монолог Варвары: она дура, эта Катерина. Влюбилась. А кто не влюбляется? Только дураку не в кого.

— Возьми, — Алина протягивает ключ. — Если что, я на огороде буду. А то, может, и Кудряш придет — с ним и гулять веселей.

И улыбается. Не актёрской улыбкой, а своей — с ямочками на щеках. Живой, чуть нахальной.

Тишина.

Колесников смотрит на неё. Долго. Потом переводит взгляд на ассистентку. Та что-то записывает в блокнот.

— А теперь без ключа, — говорит Колесников. — Варвара не вертит ключ. Она его прячет. Она не хвастается, она помогает. Идите сюда.

Алина подходит ближе. Он встаёт, и она понимает, насколько он высокий. На голову выше. Пахнет от него деревом и табаком.

— Смотрите, — он берёт её за руку. Рука у него сухая, тёплая, уверенная. — Ключ нужно передать так, чтобы никто не увидел. Это тайна. Это риск. Варвара рискует.

Он вкладывает в её ладонь воображаемый ключ. Сжимает её пальцы.

— Ещё раз.

Алина сглатывает.

Она отступает на шаг. Закрывает глаза. Варвара. Я Варвара. Я помогаю Катерине, потому что сама хотела бы так же. Хотела бы, чтобы кто-то помог мне.

Она открывает глаза. Смотрит на Колесникова, но видит не его. Видит Катерину. Испуганную, нервную, дрожащую.

— Возьми, — говорит Алина тихо. Почти шёпотом. — И не бойся. Я прикрою.

Протягивает руку. Пальцы чуть дрожат. Это не она дрожит — это Варвара боится, что мать узнает. Боится, но всё равно делает.

Колесников молчит. Долго. Потом садится обратно на стул и смотрит на ассистентку.

— Запиши: Смирнова, №37 на Варвару.

Алина не верит своим ушам.

— Что?

— Вы утверждены, — говорит Колесников, не поднимая глаз. — Начинаем через две недели. Читки по средам и пятницам. Расписание получите у администратора.