Опг "Деревня" - 3

Глава 5

Российская Империя, февраль 1796 г.

Недовольство крестьян непомерной барщиной и сопутствующими ей издержками подспудно копилось давно. В той истории, из которой попали сюда наши герои — Брянское восстание началось 26 ноября 1796 года, после принесения присяги Павлу 1, в деревне Ивановой. Тогда крестьяне на сходке приняли приговор о том, что они с сего дня уже не являются крепостными графа Апраксина, а переходят по решению мирского схода в разряд казенных.

В этой ветви истории всё произошло так же, разве что эксцессов было побольше — и крестьяне были взбудоражены долетавшими из столиц противоречивыми известиями, и управляющие с господами испытывали неуверенность. Двух выборных из крестьян, Андрея Миронова и Конона Чернова — снабдили тридцатью пятью рублями и отправили в Санкт-Петербург с челобитной. А до их возвращения остановились господские работы, включая винокуренный завод, а на все распоряжения господина Апраксина и его служащих — положили огромный болт.

За полтора месяца бунт охватил более пятидесяти верст в окружности и перекинулся на владения княгини Голициной. Волнениями было охвачено тридцать восемь деревень и сел и около двадцати тысяч крестьян. Выборные ещё только подбирались к столице, а бывшие крепостные Апраксина под предводительством Емельяна Чернова уже приняли на сходе мирской приговор: «А ежели-де те господари, кои по придирчивости и изъяну дерзкие на руку и до избиения мужиков охочие, так в огне сжигати...»

В вотчине Голициной все началось с деревни Кокоревки, жители которой во главе с Иваном Куркиным, воодушевленные успехом и безнаказанностью соседей — сходу принялись наверстывать упущенное. Разгромили контору винокуренного завода, конфисковали казну и сожгли кабальные акты. В начале января был занят центр имения — село Радогощь, наиболее жестокие притеснители крестьян (управляющий, староста, сотский) были казнены.

Апраксинские, глядя на соседей — не отставали и заняли село Брасово, где находилось имения графа. История вновь дошла до того витка спирали, когда уставший от притеснений и поборов народ восстал от спячки и обратил свой взор на своих мучителей. Увиденное лицо коллективного камаринского мужика, возмущенного несправедливостью, настолько ужаснуло графа и княгиню, что не попытавшись даже договориться с восставшими — они бежали в Орел, под защиту губернатора Квашнина-Самарина. Забыв о дворне и управляющих, цепляющихся за отъезжающий обоз господ руками и ногами.

Княгиня, прижимая к груди любимую левретку, дрожащую то ли от холода, то ли от смятения хозяйки — повелела гнать этих прихлебателей в шею. Места в спешно убывающей кавалькаде было мало. А граф Апраксин лично бил по рукам цепляющимся к карете бывшим клевретам: «Прочь, сиволапые! Чай договоритесь со своими, сами из крестьян!» Оставленные на милость восставших тоскливо подвывали — грехов и несправедливости за ними было столько, что на снисхождение селян рассчитывать не приходилось. И бежать было некуда, вся округа перешла в руки мирского самоуправления.

Крестьяне, «оставленные на произвол судьбы» без чуткого руководства господ — особо бесчинствовать не стали. Наиболее замаранных в притеснениях простого люда казнили, но без огонька и садизма. Так, как привыкли выполнять простой крестьянский труд — засучили рукава, навалились всем миром и порешили. Разве что потрепали баб дворовых Апраксина, славившегося сластолюбием и поэтому собравшего среди дворни целый гарем разбитных девиц легкого поведения.

К чести графа — насильно он девиц к себе не тащил, слетались, как мотыльки на пламя свечи сами. Кормили сладко, работа была необременительной и ту норовили спихнуть на приходящих по условиям барщины крепостных. А на пирах, коими славился хлебосольный хозяин среди окрестных помещиков — ещё и поили допьяна, взамен требуя лишь утех гостей. Жили к обоюдному согласию в мире и довольстве, поплевывая сверху на хлебопашцев.

Так что веселые девки встретили смену общественной парадигмы стоически, не пытаясь разжалобить поборников справедливости рассказами о своей нелегкой доле, лишь несмело попискивая. Под взгромоздившимися на них победителями власти господ и эксплуататоров, пусть и в отдельно взятой волости. Да и сопротивляться смысла не было, и любимая история проституток всех времен и народов о том, что заставили и принудили — не проканала бы. Все друг друга знали, блядство это творилось не первый год и практически на глазах окружающих. К которым относились как к бессловесной скотине, в том числе и сами девицы с низкой социальной ответственностью...

Выпустив пар на деревенских куртизанках отведя душу, казнив приспешников эксплуататоров, крестьяне под управлением штаба восстания — занялись созидательной деятельностью. Уничтожили барщину, национализировали винокуренные и другие заводы, приступили к разделу земли. Начали создавать свободную организацию мелких крестьянских производителей. Большинство священников примкнуло к восставшим, поддержав народный порыв и чаяния. И смягчив последствие бунта своим присутствием и увещеваниями - так барские усадьбы жечь и громить не стали.

В это время ходоки, наконец то добравшиеся до столицы — сидели в холодной. И только находившееся под личным контролем императора дело о Брянском восстание — уберегло их от истязаний и допросов с применением пыток. Павел Петрович, немыслимое дело — лично опрашивал выборных от крестьянского схода. Шепотки об этом ходили вначале во дворце, затем выплеснулись на улицы столицы. Тревожа умы и заставляя наиболее прозорливых призадуматься. А в конце января государь-император лично отбыл на Брянщину, сопровождаемый отрядом солдат под командованием генералиссимуса Суворова, со словами: "Опять Комаринская волость отличилась с бунтом..."

22 января в Радогощь прибыл орловский губернатор Квашнин-Самарин вместе с Ахтырским полком во главе с генералом Линденером. Квашнин-Самарин попробовал увещевать собравшихся крестьян, вооруженных дрекольем и сельхозинвентарем, но толпа была непреклонна, заявив что «они тому только указу повиноваться будут, который будет подписан его императорским величеством, а он, губернатор, и полк подкуплены их управителем и помещиком».