Оппортунизм в футуризме

Глава 1. Осень 1914

— Надеюсь, у вас нет аллергии на пыль, — руководитель практики улыбнулся, как Ане показалось, самой гаденькой ухмылкой из своего репертуара, замок отворяя увесистой связкой ключей. Тяжёлая металлическая дверь со скрипом отворилась, на небольшую группу студентов пахнуло сухим прелым духом старого помещения.

Архив был полон стопок бумаги, перевязанных бечевкой. Аня взглянула на это с некоторой тоской и помолилась богу о лёгком начале и скором конце практики, хотя и чувствовала, что молитвы останутся безответными.

— Несколько правил, — не теряя натужной благожелательности, продолжил руководитель. — Во-первых, никаких источников огня. В архиве ни в коем случае нельзя курить — а особенно раскуривать сигары Маяковского, поверьте мне, каждая на счету!

Была ли это шутка, Аня не поняла, но выдавила из себя вежливый смешок. Две другие одногруппницы последовали её примеру.

— Во-вторых, хоть тайна личной переписки Владимира Владимировича уже не является такой уж тайной, пожалуйста, воздержитесь от фотографирования хранящихся здесь материалов — ну или хотя бы имейте совесть, делайте это без вспышки!

— Не будем, конечно, — заверила она, одарив мужчину взглядом, полным честности и самоотверженности.

— Ну и, в-третьих, не шумите! Это, в конце концов, музей, а не дискотека, колонки строго запрещены! — он подмигнул, явно довольный своим талантом преподавания.

Сгорая от испанского стыда и желая поскорее избавиться от компании докучливого руководства, студентки закивали. Напоследок он назидательно погрозил им пальцем и вышел, не закрыв дверь до конца. Аня невпечатлённо покачала головой, подошла к упомянутой двери сама, толкнула её до полного закрытия и только потом вздохнула. Натянутая улыбка растаяла.

Аня переглянулась с Гавриловой и Понасенковой, обменявшись солидарно отчаянными взорами.

Каждый год часть студентов их направления посылали на практику в этот музей. Каждый год перед ними ставилась одна и та же задача: переместить бумаги из одного угла помещения в другой, в процессе сортируя написанное. Монотонная, долгая, на самом деле никому не нужная работа, придуманная исключительно для того, чтобы чем-то занять студентов в период практики.

— С чего начнём? — Гаврилова, рыжая девушка в толстых очках, подала голос и кивнула в сторону полок.

Понасенкова достала телефон и проверила время. Тряхнула коротким хвостом.

— Мы здесь застряли на семь часов, — она почесала нос. У Ани он тоже начинал чесаться от пыли.

— Семь часов ежедневно на протяжении месяца, — уточнила она. — Вы, мы и Маяковский.

— Может, закажем чего-нибудь поесть?

— Не откажусь, — Гаврилова кивнула и подошла к ближайшей стопке бумаг. — Пицца под стоны о Лилечке хорошо пойдёт.

Аня прыснула от смеха.

— Главное — не под стихи о розах, — ехидно заметила она. Гаврилова поджала губы.

— Вообще-то, он не писал…

— Я знаю. Это называется “шутка”.

— Вам какую? — Аня уставилась на Понасенкову, повернувшую в их сторону телефон с открытым приложением доставки.

— Я не думаю, что проносить сюда еду и напитки — хорошая идея. Лучше поесть вне архива.

— Ладно, госпожа руководительница, — Понасенкова закатила глаза и подошла к двери. — Тогда мы сначала подкрепимся.

Аня кивнула.

— А я начну. Раньше закончим — раньше свалим.

— Дело твоё.

Таким образом она осталась с Володей наедине.

Разбор писем и текстов поэта не являлся таким увлекающе скандальным делом, как могло показаться на первый взгляд. В основном это были бытовые моменты или вопросы, касающиеся не особо известных событий того времени. Находились и обрывки стихов, которые позже стали полноценными произведениями, черновые наброски строк и листы до того помятые и изорванные, что не оставалось сомнений: их вынули из мусорки.

Поскольку велели рассортировать хронологически — этим Аня и занялась, сверяя даты и даже ведя записи для инвентаризации. Делать это было не так уж и трудно, но муторно и отчаянно долго. К тому же все поверхности, кроме небольшой, побитой жизнью и временем табуретки, были уже заняты художественной макулатурой. Записи приходилось вести, положив тетрадь на сидение, сидя на корточках.

Аня подошла к бумагам у стены и отодвинула их ближе к краю стола — это потребовало немалой ловкости. Однако прежде чем приниматься за следующую стопку, она вздохнула и всё же взглянула в сторону двери. Она уже успела закончить с первой, а девчонок всё не было. Случаем, не подумали ли они, что можно спихнуть всё на неё? Аня их не так хорошо знала, чтобы судить, но в груди у неё расцветало плохое предчувствие.

С мыслями о справедливости она и нацепила рюкзак, собираясь выйти за одногруппницами и разобраться с их продолжающимся отсутствием. Пальцы уже коснулись дверной ручки, когда она услышала бумажный шелест и звук соприкосновения с кафелем.

Аня обернулась и заметила, как одно из писем поэта упало на пол. Если бы руководитель нашёл архив таким, то вряд ли бы обрадовался. Она несколькими шагами приблизилась к сложенному листку, наклонилась и подняла.

«Аннѣ Грозовой» — было написано размашистым почерком.

Глаза расширились в удивлении. Какое совпадение, подумалось ей. Она, конечно, встречала тёзок — но никогда настолько полных.

Аня тут же раскрыла и прошлась по строкам, быстренько вчитываясь в текст.

«Аня, Анна!

Громыхаетъ здѣсь всё желѣзомъ и вѣтромъ, а я стою, какъ дуракъ, посреди этого грохота и думаю только объ одномъ — гдѣ ты, чёртъ возьми.

Скучаю.

По твоему голосу, по тому, какъ мы вмѣстѣ рвали старый міръ на куски и сколачивали новый — строка къ строкѣ, крикъ къ крику.

Безъ тебя стихи выходятъ тяжёлые. А то и вообще не выходятъ.