Орден черных котов

Глава 1. Утро идеального кота

Меня зовут Котовский, и я начну с самого важного: распорядок дня. Некоторые – не будем показывать лапой, но я имею в виду Ниндзю – считают, что жизнь должна быть полна сюрпризов. Сюрпризы, по мнению Ниндзи, включают незнакомых жуков, открытые форточки в чужих домах и то, что люди оставляют на мангалах без присмотра. Ниндзя ошибается. Жизнь должна быть полна порядка. А порядок – это когда ты точно знаешь, в какой момент на кухне появится еда, с какой стороны кровати Она встаёт утром и сколько секунд нужно смотреть на Него немигающим взглядом, чтобы Он почувствовал вину и отдал кусок колбасы.

Семнадцать секунд, если кому интересно. Восемнадцать, если Он пишет. Когда Он пишет, Он уходит в себя так глубоко, что я иногда проверяю, дышит ли. Дышит, бормочет, еще и стонет иногда. Потом стучит по ноуту – тёплой гудящей вещи, на которой так удобно валяться и которую Он из необъяснимого суеверия не позволяет мне полностью занять. Я ложусь рядом с ноутом. Он вздыхает, и мы оба знаем, что через десять минут я буду лежать на клавиатуре, а через двадцать Он будет пытаться печатать вокруг меня.

Но я забегаю вперёд. Утро ещё не наступило, то есть наступило, конечно, за окном уже посветлело, и трескучие майны начали свой ежедневный бессмысленный концерт, но мои люди ещё спали.

Я проснулся в пять тридцать две. Не по будильнику; будильники для тех, кто не контролирует собственный организм. Я проснулся, потому что тело знает – пора. И уши знают. Желудок, разумеется, тоже знает, хотя желудку я стараюсь не давать слова вне расписания, иначе он захватит власть.

Первые секунды после пробуждения я провожу неподвижно, глаза еще закрыты, а уши работают и всё слышат. Дом разговаривает: трубы гудят, когда всё в порядке одним тоном, и другим когда что-то не так. Холодильник на кухне гудит ровно, значит, исправен. За окном спальни – тишина, если не считать орущих майн, но майны не в счёт. Майны – просто фоновый шум мироздания и истребители воробьев, как уверяют соседи. Не буду в это углубляться, но в моих прошлых жизнях, воробьи, правда, были повсюду, а сейчас одну – две птички увидишь за день и всё.

Я лежал в ногах кровати на Её стороне, разумеется; Его сторона слишком беспокойна: Он ворочается, иногда разговаривает во сне, один раз даже попытался перевернуть меня, как страницу. А Её сторона более спокойная и предсказуемая. Она спит тихо, не двигается, только дышит едва слышно. Её ноги под одеялом – идеальный источник тепла: не слишком горячий, не слишком подвижный, и если устроиться правильно между лодыжкой и голенью есть ложбинка, которая повторяет форму моего тела с точностью, наводящей на мысль о разумном замысле.

Я медленно потянулся, со вкусом, каждую мышцу отдельно: передние лапы, спину, задние лапы, хвост. Хвост вытянулся последним и задел Её пятку, Она дёрнула ногой. Я не шелохнулся, мы оба знаем, чья это кровать.

Кухня встретила меня тишиной и запахом вчерашнего ужина. Люди думают, что запахи исчезают, но сильно ошибаются; запахи остаются и висят в воздухе слоями: вот Она жарила лук (семь двадцать вечера), вот Он открывал банку с чем-то рыбным (семь сорок пять, и не для меня – отмечено), вот чай, вот хлеб, и моя миска с водой. Вода вчерашняя. Я понюхал и отвернулся с тем выражением, которое Она называет «мой прокурор». Вода должна быть свежей, и это не каприз.

В миске для еды остался вчерашний корм: подсохшие кусочки лежали в керамической миске с надписью «Boss», которую дети подарили на прошлый Новый год. Надпись неточна – я не босс, я скорее председатель совета директоров, – но намерение верное. Я съел три кусочка, два оставил – пусть видят, что корм ниже моих стандартов, но я способен на компромисс.

Окно над раковиной закрыто. За окном двор, за двором забор из серого кирпича, за забором мир. Мир в это время суток принадлежал мне и немногим другим: где-то через три участка слева кто-то из соседей уже выгуливал собаку; я слышал скрежетание когтей по асфальту и тихое, сконфуженное повизгивание, которое издают собаки, когда понимают, что и в пять утра их держат на поводке. Бедные создания.

Гостиная. Диван мой. Я не лежу на нём каждый день – только три-четыре раза в неделю, – но он мой, и все об этом знают. Доказательство: подушка в левом углу хранит форму моего тела. Она не хранит форму ничьего другого тела, потому что никто другой не ложится в левый угол, потому что левый угол мой.

Кресло – моё запасное место. Им пользуется Он, когда читает по вечерам, но это с моего молчаливого согласия. Ковёр – там я оставляю шерсть, чтобы они помнили обо мне, даже когда меня нет в комнате. Шерсть – это послание, но люди почему-то не ценят эту форму коммуникации и периодически пылесосят. Я не обижаюсь и просто оставляю новую порцию.

Книжная полка в гостиной, на ней восемнадцать книг, семь журналов, одна фотография в рамке (мы все четверо: Он, Она, я и кресло; фотографию делал кто-то из гостей, и на ней я получился лучше всех). Книги здесь декоративные, не рабочие. Настоящие книги – в кабинете. Стеллаж в кабинете – отдельная тема, и я к ней вернусь.

В кабинете горел свет. Я остановился в дверях; Он уже сидел за столом, в шесть утра, в старой футболке и штанах, которые Она три раза пыталась выбросить, а Он три раза вытаскивал из мусорного мешка. Волосы торчали в четырёх направлениях, и на столе стояла кружка с остывшим чаем, который Он заварил, судя по запаху, около пяти. Значит, Он не спал или спал мало. Когда Он пишет настоящее, не письма и не ту скучную работу, от которой Он вздыхает, а своё, Он спит мало и встаёт рано. Я не одобряю, но уважаю. В конце концов, я тоже встаю рано, и у каждого свой распорядок.