Орхидеи для кукловода

8. КЛАССНАЯ ДАМА

А теперь, на велосипеде госпожи Криппен, я мчалась по городу, стремясь оказаться как можно дальше от того дома, где прожила два года… Мучительно-одиноких, полных страдания и страсти (почему эти слова так похожи?), внешнего благополучия и затаенного гнева.

По узким улочкам, мимо лавок с разноцветными вывесками, украшенными затейливой резьбой, мимо домов добропорядочных горожан, мирно жующих свой честно заработанный ужин, мимо пустых храмов – кто нынче приносит жертвы старым богам? – и переполненных синематографов: новое искусство собирает толпы поклонников.

Я все время ожидала услышать звук полицейской машины сзади, но этого так и не случилась.

Спина намокла от пота, сердце билось часто и гулко.

Все происходящее казалось нереальным, как во сне.

Да я вообще не думала о том, что делаю.

Просто крутила педали да и все.

Все дальше удаляясь от дома, где жила два последних года.

Маленькая девочка с большими амбициями.

Несостоявшаяся гувернантка, бедная жена богатого человека.

Сначала я крутила педали бездумно, просто инстинктивно пытаясь оказаться как можно дальше от того места, где нахожусь. Но скоро я поняла, что это ни к чему не приведет. Нужно сообразить, куда ехать…

У меня не было ни родственников, ни друзей. Сбережения, которые я откладывала на черный день с тех денег, что давал муж «на булавки», остались дома. Во всем городе – да что там, во всем мире – я была совершенно одна.

И все же, и все же…

Что я видела в этой жизни, кроме дома Григория?

Только Эдвардианскую школу.

Кто был добр ко мне, кто оказывал помощь, когда это было нужно?

Госпожа Адаманте.

Классная дама, наставница, учившая нас завязывать шнурки на ботинках и крахмалить передники, шить и переписывать домашнее задание в тетрадь красивым почерком.

Мой был не слишком хорош, хотя я старалась. Втайне я завидовала ученицам с твердой рукой, выводившим аккуратные, каллиграфически правильные буквы. Я твердила, что такая точность делает девочек похожими на роботов.

Мы всегда стремимся унизить тех, кто в чем-то нас превосходит.

Впрочем, едва ли самый великолепный почерк мог бы мне сейчас помочь. Как и отличные оценки по естествознанию и словесности.

Все это больше не имело никакого значения.

А вот женщина из моего прошлого, женщина, которой я даже написала три или четыре письма за эти два года – имела. Госпожа Адаманте была ко мне очень добра когда-то… Она заботилась обо мне и, говоря откровенно, выделяла из числа других учениц. Она говорила, что я умная. Несмотря на плохой почерк, кривые стежки и не слишком тщательно вычищенные ботинки.

Возможно, настоящий ум проявляется вовсе не в этом.

У нее в комнате всегда был хлеб с маслом и чай с сахаром для тех, кто был голоден и тосковал в условиях закрытой школы. В жизни учениц редко происходило что-то новое, все одно и то же: уроки в классной, прогулки по саду, игры с подругами, приготовление уроков на завтра… Разве что балы да новогодние праздники вносили оживление в монотонную школьную рутину. Нас не выпускали в город. Посещения разрешались по воскресеньям. Девочки, у которых родные жили неподалеку, всегда отчаянно радовались возможности с ними увидеться, но были и такие, к кому никто не приходил, как ко мне. Моя судьба была в руках опекунов, которых я никогда не видела. Живых родственников я не имела, друзей, которым была бы интересно, что со мной, тоже.

В такой ситуации любой человек, проявивший хоть какое-то участие, становится дороже золота. А госпожа Адаманте была очень добра. Когда я как-то поранила руку на уроке домоводства, она привела меня в свою комнату, обработала порез и угостила чаем с намазанными маслом булочками. Она терпеливо выслушивала мои рассказы о прочитанных книгах и снисходительно относилась к нежеланию играть в салочки.

Я не любила шумные игры с большим числом участников. Мне вообще всегда было тяжело постоянно находится в кругу других девочек. Лучшими минутами дня были те, которые удавалось провести наедине с книгой или сбежав ото всех в дальнюю беседку сада. Нужно было улучить момент, когда там больше никого не будет…

Когда я только попала в школу, сад казался мне огромным, гигантским, как настоящий лес. Потом я выучила в нем каждую пядь, знала все тропинки, как свои пять пальцев. Но та, дальняя, увитая плющом беседка была дороже всего моему сердцу. С ней были связаны самые теплые, самые нежные воспоминания. Память о том времени, когда я была почти счастлива…

И как-то еще чудовищно, непредставимо невинна.

В доме Григория в самые лучшие минуты я уже не была такой. В доме Григория меня вечно что-то мучило. Его дети, косые взгляды слуг, он сам. И моя собственная раздвоенность, сладкий ужас перед тем моментом, когда откроется дверь в спальню, когда тяжелое мужское тело опустится на мое и заскрипит матрас…

Нет, в доме Григория я уже не была той маленькой, не ведающей греха Асей, чьи радости и горечи ограничивались школьным забором. Я уже познала другое – и нет, не уйти, никуда мне деться теперь от этого знания…