Осень в Блэквуде

Глава 3. Матч

Заглушающий гул зала был привычным саундтреком жизни Зака Дэвиса. Обычно этот рёв он превращал в чистый адреналин. Сегодня же он бил по ушам, отдавался тупой болью в висках. Яркий свет софитов резал глаза, превращая паркет в ослепительную, размытую плоскость. На трибунах, как всегда, сидел весь Блэквуд.

Игра против «Риджвью Рэйдерс» всегда была войной. Сегодня это было похоже на казнь.

С первой же минуты всё пошло не так. Мяч стал чужим. Заккари видел открывающихся партнёров, делал пасы, но каждый раз на долю секунды опаздывал — как будто играл под водой. Его тело выполняло заученные движения: заслон, рывок, выход на дугу. Но разум был там, в предрассветной тишине пустого зала, где эхо отскакивающего мяча отвечало ему самому.

Тук-тук-тук... тишина.

Он ловил мяч в идеальной стойке. Механика, отточенная тысячами повторений: сгиб коленей, толчок, плавное движение кисти. Раньше в этот момент мир сужался до кольца, сетки, траектории. Теперь перед ним возникал призрак. Невидимый защитник, которого он обыгрывал сотни раз, обретал лицо — яростный, сосредоточенный взгляд Билли, низко опустившегося в стойку. Зак дернулся, сделал лишний, суетливый шаг, и бросок пошёл.

Мяч ударился в задний обод с таким же глухим, безнадёжным стуком. Звонкий звук «бонга» прокатился по залу, заглушив на миг гул.

— Дэвис! Голова! Где голова?! — кричал тренер с боковой, но его голос доносился как из-за толстого стекла.

Зак отбежал в защиту, его кроссовки визжали по паркету — звук, похожий на крик. Он видел, как разыгрывающий «Рейдерс» ведёт мяч, искал в его движениях слабину, шаблон. Но вместо тактики его мозг прокручивал кадры: остывшая кружка на столе Ходжа, открытый учебник на парте Эмили, брендовая сумочка Хлои, брошенная на полу у её парты.

Его вывели из ступора резкий свисток и одобрительный рёв трибун соперника. Оппонент легко обыграл его на проходе и положил мяч в корзину. На табло, с циничным безразличием электроники, перевернулись цифры. Отставание в 8 очков.

На тайм-ауте Заккари шёл к скамейке, не поднимая головы. Его партнёры похлопывали друг друга по плечам, пили воду, а он сел на самом краю, отгородившись от всех согнутой спиной, уставившись в пол между своими кроссовками. Тренер что-то кричал, жестикулировал, но казалось, слова не долетали до Зака.

Вторая половина стала агонией. Каждая его ошибка — потерянный мяч, несвоевременный фол — встречалась сначала гробовым молчанием родных трибун, потом сдержанным, но уже враждебным шипением. Он пытался взять игру на себя, прорывался сквозь защиту, как танк, не видя открытых партнёров. Это слепая, яростная рубка.

Каждый его забитый мяч не вызывал радости, а только глубже загонял трещину в тот идеальный образ «Заккари Дэвиса», который создал город.

За 20 секунд до конца «Быки» отыгрались и проигрывали всего 2 очка. Последняя атака. Вся игра, весь город, вся его жизнь свелась к этому моменту. Мяч, после серии передач, вернулся к нему. Так было задумано. Так было всегда.

Тишина в зале стала абсолютной.

Он поймал мяч, повернулся к кольцу. Перед ним был один защитник. Пространство для броска было. Всё, как в тысячах тренировок. Но в этот раз он не видел кольца.

Лицо Заккари было освещено ярким светом софитов. На нём не было сосредоточенности игрока. Была пустота. Полная, бездонная пустота человека, который уже проиграл всё, что для него имело значение.

Его бросок был технически безупречным. Мяч описал высокую, красивую дугу.

И пролетел над кольцом, даже не задев его, упав за пределы площадки с тихим, позорным шлепком.

Гул, который поднялся в зале, не был ни возгласом разочарования, ни свистом. Это был тяжёлый, коллективный выдох — звук рухнувшей веры. Свисток. Игра окончена.

Тишина после матча всегда особенная. Она впитывает в себя звуки — последние выкрики с трибун, скрип кроссовок по паркету, хлопок двери в душевую. А потом выдавливает наружу то, что ты так старался не слышать во время игры: собственное дыхание, стук сердца, голоса в голове.

Зак сидел на скамейке в раздевалке один. Все уже разошлись — кто по домам отмывать позор, кто в «Элмерс» топить горечь в молочном коктейле и заедать разочарование жареной картошкой. Он сидел, разглядывая трещинки на линолеуме между своими ногами. Проиграли. Не просто проиграли — провалились.

Затем Зак резко встал, посмотрелся в зеркало. От самого себя было тошно. Он ударил. Раз, два. Зеркало разбилось, пошла кровь.

Ярость подкатывала к горлу комом — не на себя, не на команду. На него. На этого упрямого, талантливого ублюдка с той стороны реки, который имел наглость исчезнуть именно сейчас. «Где ты, чёрт тебя дери? Твоя халява, твоё грязное чутьё — это как раз то, чего не хватило. А тебя нет. Смылся», — бился в висках навязчивый, злой ритм.

Он вышел через чёрный ход, чтобы не наткнуться на отца. Грэгори Дэвис, конечно, был на игре. Зак знал, что сейчас последует: не крик, нет. Взвешенный анализ ошибок, холодное «надо работать над психологической устойчивостью», рука на плече, которая должна была означать поддержку, а чувствовалась как гиря. Он вышел на пустующую парковку. Воздух был колючим. Одинокий фонарь на столбе мигал, борясь с тьмой, и от этого длинные тени прыгали и дергались, как в мультфильме-страшилке.