Осень в Гельсингфорсе

4.

Фарфоровый звон гулко отдался среди высоких сводов, прорезав величавую тишину. Петр Александрович осторожно выпустил из рук хрупкую кофейную чашку, поставив ее на блюдце и выплеснув пару капель. Перед ним была развернута утренняя газета, но взгляд профессора был обращен к широкому незанавешенному окну.

Низкое небо было пронизано моросью, так что вышедши из дома, с вершины холма он увидел город спящим под полупрозрачной пеленой. Несколько дней дождь то лил, то затихал, то обращался в ту неразличимую взвесь, что наполняла теперь влажный похолодевший воздух, будто насыщенный приблизившимся морем. Погода такая очень напоминала петербургскую и вызывала в Петре Александровиче если не радость узнавания, то тепло следования привычке. Для полного сходства с обыкновенным для него видом из университетского окна недоставало только беспокойной глади Большой Невы, покрытой то гребешками разошедшихся волн, то смазанными росчерками смелых чаек, и лишь изредка – отблесками небесных лучей, пробивавшихся сквозь толщу туч. Здешний университет стоял среди длинной улицы, одной из главных в городе, которая большей своей частью была отдана под его строения, и напротив высилась светлая громада здания сената, отделенная мощеной площадью. Утренняя суета и оживление были благодетельны для поисков рассеянности, позволяя взгляду увлекаться их видом, а уму будто скользить по поверхности собственных размышлений.

До открытой лекции по филологии, куда Грот пригласил Петра Александровича выступить перед вольнослушателями, оставалось еще с четверть часа, и профессор не стал отказываться от любезного предложения ректора подать ему кофе в библиотеке. Прежде тот не без торжественности провел столичному гостю экскурсию по своим владениям, и Плетневу довелось сделать немало живых и любопытных замет на лету, несмотря на некоторую суховатость рассказа господина Урсина. Университет был достаточно камерным, по размерам и численности студентов уступал петербургскому, и все здесь было устроено со шведской аккуратностью и уважением двухсотлетней традиции. Но и причастность к империи говорила о себе через многие детали: вензель императора Александра, имя которого носило учебное заведение, украшал фасад здания, а мраморный бюст его помещался на площадке главной лестницы, против другого, изображавшего королеву Христину – основательницу. Перед взглядом поднимавшегося по лестнице, устланной красным ковром, вырастал парадный портрет ныне правящего государя, выполненный в полный рост. Эти приметы были милы Петру Александровичу, частому гостю Зимнего дворца, и помогали ему чувствовать себя здесь не на чужой стороне, что иногда случалось на улице или в собрании из-за повсеместного звучания незнакомого шведского языка. И пусть он оставался официальным в университете, первые шаги были сделаны – кафедра русского языка и словесности, на которой преподавал Грот, была создана по их общей инициативе, одобренной августейшим Канцлером, и Петр Александрович не мог не чувствовать собственного вовлеченного участия в этом месте.

Проходя просторными коридорами, бегло замечая свежесть и аккуратность отделки здания, профессор внимал рассказу Урсина и невольно смотрел по сторонам, с особенным увлечением разглядывая проходящих студентов. Ему всегда было любопытно сравнить, как ведут себя юноши на лекции и «на свободе», и у себя в университете ему доводилось наблюдать несколько таких занятных сцен и отголосков бесед, но теперь встреча с ректором неминуемо обращала всех, идущих мимо, в самых смиреннейших и почтительных существ. К тому же, при таком поспешном движении сложно было бы выхватить взглядом какую-нибудь живую черточку, и Плетнев больше полагался на предстоящую лекцию – в выражениях лиц слушателей под его словами ему тоже порой доводилось читать нечто обогащающее собственный опыт. Теперь его интерес был особенным – публичных лекций в Петербургском университете еще не было заведено, нынешний ректор сторонился таких нововведений как опасной либеральной диковинки, но в Гельсингфорсе шли в ногу со временем и успешно повторяли пример Сорбонны. И в тоне Урсина, несмотря на сдержанность, нельзя было не различить некоторого горделивого снисхождения перед коллегой. Он явно любовался собственными достижениями, показывая Плетневу химическую лабораторию, оснащенную новейшими приборами и аппаратами, и на лице его была видна не только профессиональная радость (сам он по специальности был медик-физиолог), но и торжество руководителя, которому был вверен передовой университет, глядящий скорее на Европу, чем на Петербург.

Петр Александрович был чужд какой-то либо предвзятости, когда улавливал в других такие оттенки чувств – его наблюдательность исходила лишь из потребности изучать человеческое сердце, которую он называл одним из главных свойств мыслящего существа. Он склонен был называть себя беспристрастным собирателем характеров и черт, потому что, постоянно имея дело с разбором литературных произведений, не мог не видеть их живой связи с образцом и предметом их – действительностью, и оттого считал ежедневный, обратившийся в привычку труд свой даже небесполезным.

Размышляя об Урсине и дорисовывая в уму его личностный портрет, профессор решил расспросить о нем Грота и тем самым подтвердить или опровергнуть свои соображения, и радостно было заметил, как мысли его сегодня последовательны и верны себе. Но уже в этом отчете перед собой содержалось отклонение от их прежде обыкновенного хода, и Плетнев не мог не признать, что вновь вспомнил об Айне. В последние дни ее образ сопровождал Петра Александровича почти постоянно – он то позволял себе обратиться к этим мягким привлекательным чертам и предать им свое воображение, то просто смирялся с его невесомым присутствием, продолжая привычные дела и лишь мгновениями коротко улыбаясь, будто чувствуя незримое дуновение на веках и в уголках губ. Он возобновлял в памяти ее близкий, непосредственный и задумчивый взгляд, негромкий ясный голос и все сказанные им слова, улыбку – тихую, как высокогорное утро. Он замечал, как внутри себя обращается к ней, - приготовляя лекцию, вычитывая статью или отдыхая над поэтическими строками, всякий раз, когда ум его встретит что-нибудь любопытное, сильное или достойное умиления. Все это было для Петра Александровича странно, сладко и щемяще ново, но он не спешил давать названье своим чувствам, лишь хотел длить их власть над собой и сильнее прежнего старался отогнать от себя мысли о ректорских выборах и необходимом возвращении в Петербург.