Осень в Гельсингфорсе

5.

Нет, она решительно не могла больше изобретать каких-то изысканных фраз, и сама затея эта показалась ей вдруг вычурной и горделивой. Айне необходимо было дать исход растущему восторгу и переливающейся благодарности, и она искала лишь словесной формы, в которую их можно было бы облечь. Она больше не боялась выдать свои чувства, уже обрисованные и проговоренные, но даже желала этого. Присутствие Петра Александровича, вынесши ее на мгновения будто на берег реки-времени, вновь вернуло в нее и сказалось какой-то странной тоской, точно в каждой минуте теперь сквозил призвук скорого прощания — с его звучным голосом, размеренными шагами и приветливым светлым лицом. Айна подумала о том, что профессор приехал сюда ненадолго и едва ли ей представится скорая и легкая возможность вновь встретить его. Она чувствовала, как буря внутри не оставляет ей ничего, кроме силы шагнуть навстречу и протянуть между ними ниточку — пусть самую тонкую, как лесная паутинка, заронить в его памяти хоть несколько слов, сказанных так скоро созревшим к смелости сердцем. Она была совершенно честна в этом перед собой и равна себе, лишь инстинктуальный страх смутить такой искренностью образованного и светского, во многом далекого от ее культуры человека, внушал ей осторожность. Теперь девушка перебирала в уме свои скромные знания словесности не как средство показаться заметной, но прибегала к ним, как к единственному источнику помощи в ее дерзновенном неотменимом намерении.

Петр Александрович, уставши за час на ногах, сидел за преподавательским столом, заполняя необходимые бумаги. Большинство слушателей разошлись, но несколько человек выстроились у доски, каждый в ожидании минутки профессорского внимания к своему предмету. Поднимая глаза от журнала к чернильнице и невольно щурясь, Плетнев взглядывал из-за стоявших перед ним молодых людей на пустеющую аудиторию, силясь разглядеть свое видение, будто силой мысли желая внушить ему явленные очертания и отчаянно боясь упустить. Тотчас корил себя за то, что отвечал недостаточно взвешенно, пусть и вопрос был пустяковый, и вместе с тем боролся с досадливым чувством обделенности и неполноты, которое испытывал, не в силах оставить долг ради желанного поиска. Он заметил, как чуть приподнялся в кресле — старался унять волнение, будто обманывая самого себя, что уже на полпути в своей устремленности. Это невольное движение так остро и живо напомнило ему собственные студенческие годы, что он слегка даже отвлекся и забылся в увлеченном ответе.

— Скажите, профессор, правда ли, что в «Водопаде» Державина изображена наша Иматра? — с заметным акцентом и неуверенно, но с искренним любопытством обратился к нему высокий юноша в студенческом мундире.

— Я мог бы ответить вам, что там описан другой водопад дальше по течению реки Суны, но, согласитесь, едва ли такое сведение прибавит что-то к нашему впечатлению от этого чудесного образца поэзии? Я убежден, что художественные образы представляют в совокупности своей как бы вторую природу со всеми вечными ее законами. Да, если следовать Платону, она является подражанием действительности, но предстает нам в преображенном виде. Так что все частное, взятое из окружающего нас мира, в искусстве обобщается, перенимает от различных предметов какие-то невычислимые нами черты и переплавляется в создания ясные, полные и живые.

Айна стояла, скрытая от взгляда Петра Александровича спинами студентов, и силилась не смотреть неотрывно на его макушку и лоб со вздетыми очками. Она тихонько улыбалась тому, как мило его растрепавшиеся волосы торчат в стороны, и почти не дрожала оттого, что подошла так опасно близко. Профессор отвечал, чуть понизив усталый голос, и она не могла упустить ни одного из его слов, напрягая ум в желании запечатлеть каждое. Мысли путались, мешая готовые высказаться фразы с мимолетными образами, рожденными едва услышанными словами, которые она так старательно ловила.

Студенты разошлись внезапно — кто-то стоял у кафедры за компанию с товарищем, а иной в последней развернутой реплике Петра Александровича услышал исчерпывающий ответ на свой вопрос и решил не утомлять его понапрасну. Профессор, погруженный в записи, не считая мгновений, ожидал следующего предмета для размышлений и не заметил, как вновь удобно устроился в кресле. Потянувшись к чернильнице, он почувствовал на себе взгляд. Поднял глаза и, выпустив из пальцев перо, уронившее на стол густую свежую каплю, встал из-за стола.

Она стояла перед ним, очерченная мягким контуром наполнившего аудиторию луча, который будто обнимал ее за узкие плечи. Маленький румянец лежал на исполненном взволнованной робости лице, и каштановый локон, теперь лишенный золотистого отсвета, выбился из узелка на затылке. Платье ее было столь же скромным, как и тогда на роднике, лишь вышитый воротничок сообщал какую-то особенную заботливую прелесть всему ее облику.

— Здравствуйте, Петр Александрович, — выговорила Айна, склонившись в приветствии, не задумываясь о том, насколько изящным было ее движение, лишь чувствуя радость наяву произносить имя, столько раз пропущенное через себя вместе с носившим его образом.

— Айна, — склонил голову Плетнев, будто стремясь стать хоть на толику ближе и преодолеть расстояние, разделявшее их по росту, — не могу сказать, что не ожидал увидеть вас здесь.

Девушка подняла взгляд, почувствовав, будто ее обволакивает и приподнимает над землей каким-то теплым дуновеньем. Казалось, оно таится в уголках глаз, обращенных к ней. Она посмотрела так выразительно, что Петр Александрович невольно сжал губы в привычной светской улыбке — он опасался, что слова его прозвучали двусмысленно и могли выдать потаенное взыскующее желание, которое было теперь исполнено.

— Позволите вопрос? — Айна почувствовала неуловимую перемену в лице своего собеседника, но была уверена, что главное в его первоначальном выражении она разглядеть успела. Но останавливаться на том было теперь преждевременным, и ей не хотелось смущать Петра Александровича, который был еще не готов. Она решила занять его ум тем, что он подхватит с вдохновенной легкостью, где ощутит себя утвержденным. Теплое сияние его взгляда, длившееся несчетные секунды, было невесомым, но безусловным ответом ее скромным упованиям. Она знала, что теперь оно будет с ней — пробуждать и баюкать, будоражить и успокаивать, заволакивать красотой все, представляющееся взгляду.