Осень в яблоневом саду

Глава 11

Здесь, за забором, ощущение совсем другое. Словно я попала в защищенное пространство, где дождь не такой сильный, ветер не такой злой, а осенний сад встречает меня шелестом листвы и терпким запахом мокрых яблок.

Бегу обратно к машине, завожу двигатель, медленно заезжаю во двор. Ворота достаточно широкие, машина проходит свободно. Паркуюсь прямо перед крыльцом, глушу мотор.

Сижу несколько секунд, переводя дыхание. Волосы мокрые, прилипли к лицу и шее. Ноги в ботильонах ледяные, грязные, неприятно хлюпают при каждом движении.

Выхожу из машины, поднимаюсь на крыльцо. Здесь, под козырьком, сухо и даже немного теплее. Достаю большой старинный ключ, вставляю в замок массивной двери из темного дерева.

Ключ входит мягко, поворачивается с приятным щелчком. Дверь открывается легко, бесшумно, словно ее недавно смазывали. Я переступаю порог и замираю.

Внутри дома пахнет яблоками и лавандой.

Это первое, что я замечаю. Не затхлостью, не пылью, не запахом старости и заброшенности, как я ожидала. А яблоками – терпкими, кисло-сладкими, осенними. И лавандой – легкой, успокаивающей, будто кто-то совсем недавно развесил по дому саше с сухими цветами.

Закрываю за собой дверь, стою в темноте, пытаясь привыкнуть к полумраку. Сквозь окна пробивается слабый свет уличных сумерек, и постепенно глаза начинают различать очертания предметов.

Прихожая просторная, с высокими потолками. Стены обшиты деревянными панелями, потемневшими от времени. Пол – широкие половицы, натертые до блеска. У стены – старинная вешалка с крючками в форме звериных голов. Рядом – зеркало в тяжелой резной раме и комод, на котором стоит ваза с засохшими цветами.

Ищу выключатель, нахожу его наощупь у двери. Щелкаю. И – о чудо! – вспыхивает свет.

Электричество есть.

Я выдыхаю с облегчением. Электричество есть. Значит, не все потеряно. Значит, можно включить обогреватель, зарядить телефон. Значит, не придется сидеть в темноте и холоде, как в Средневековье.

Свет мягкий, теплый, льется из старинной люстры с хрустальными подвесками, которая висит по центру прихожей. Под ее светом дом преображается, становится уютным, почти волшебным.

Снимаю мокрые ботильоны и иду дальше.

Открываю дверь в гостиную и снова замираю, на этот раз от изумления.

Гостиная огромная, занимает, кажется, половину первого этажа. Два больших окна с теми самыми резными наличниками выходят в сад. Потолок высокий, с деревянными балками. Стены оклеены обоями – старинными, с мелким цветочным узором, выцветшими, но все еще красивыми.

Мебель – настоящий антиквариат. Массивный диван с высокой резной спинкой, обтянутый бархатом темно-зеленого цвета. Два кресла такого же стиля. Журнальный столик на изогнутых ножках, покрытый кружевной салфеткой. Книжный шкаф до потолка, заставленный книгами в старинных переплетах. Буфет с резными дверцами.

Я медленно обхожу гостиную, рассматривая каждую деталь, словно оказалась в музее или на съемочной площадке исторического фильма. Все здесь дышит другой эпохой – той, о которой я знаю только по кино и книгам. Эпохой, когда время текло иначе, когда люди умели ценить красоту в деталях, когда каждая вещь создавалась, чтобы служить не год и не два, а передаваться из поколения в поколение.

Подхожу к буфету, осторожно открываю одну из резных дверц. Внутри – сервизы. Фарфоровые чашки с золотой каймой, тарелки с нежной росписью, хрустальные бокалы... Все это стоит ровными рядами, аккуратно, будто хозяйка вышла только что и скоро вернется, чтобы накрыть стол к чаю.

На столешнице буфета – разные вещицы. Шкатулки из дерева и металла, инкрустированные перламутром. Старинные часы в футляре из темного дерева, которые тикают размеренно и успокаивающе. Статуэтки – фарфоровые балерины, бронзовые животные, стеклянные птицы. Подсвечники с остатками восковых свечей. Флакон духов – тяжелый, хрустальный, с длинной грушей-распылителем, из тех, что уже не выпускают.

Беру флакон в руки, поворачиваю к свету. Внутри еще осталось немного золотистой жидкости. Осторожно брызгаю на запястье и сразу чувствую терпкий, глубокий аромат. Восточный, пряный, с нотами сандала, амбры, может быть, мускуса. Дорогой. Очень дорогой. Такие духи не купишь в обычном магазине, их заказывают в парфюмерных домах, их создают специально, смешивая ингредиенты вручную.

Ставлю флакон обратно, иду дальше, к книжному шкафу. Провожу пальцами по корешкам книг: кожаные переплеты, тисненое золото, французские, немецкие, английские названия. Достаю одну наугад – том Бодлера в оригинале, с пометками на полях, сделанными ровным, уверенным почерком. Листаю, вчитываюсь в строки. Анетта знала языки. Анетта читала поэзию. Анетта была образованной, утонченной женщиной.

Возвращаю книгу на место, перевожу взгляд на стены.

И снова моему изумлению нет предела.

Стены увешаны фотографиями. Десятки фотографий в рамках – старинных, резных, позолоченных, серебряных, простых деревянных. Фотографии разных размеров, разных эпох, черно-белые и цветные, выцветшие и яркие. И на каждой она. Анетта Нестеровна Леонова.

Я подхожу ближе, начинаю разглядывать.

На одной фотографии Анетта молодая, лет двадцати пяти, в платье с открытыми плечами, с укладкой а-ля Одри Хепберн, с длинным мундштуком в руке. Она стоит рядом с мужчиной в смокинге – высоким, статным, с усами и безупречной осанкой. Они на террасе какого-то особняка, за их спинами видны колонны, сад, закатное небо. Он смотрит на нее, она смотрит в камеру с легкой усмешкой, с вызовом, будто говорит: «Да, это я. И мне нравится моя жизнь».