Осень в яблоневом саду

Глава 13

Я сижу на полу перед печкой, с пустой коробкой из-под спичек в руке, и чувствую, как внутри меня растет паника. В доме холодно. Очень холодно. Я не замечала этого раньше, пока двигалась, пока изучала комнаты, пока отвлекалась на фотографии и платья Анетты. Но теперь, когда я сижу, холод начинает пробираться под одежду.

Я встаю, иду к дивану, снимаю с него плед, тот самый, шерстяной, в клетку. Кутаюсь в него, беру телефон, пытаюсь загуглить «как растопить печь», но интернета здесь, внизу, нет. Совсем. Даже одной полоски.

Чтобы получить ответ, мне нужно подняться на чердак. Но подниматься на чердак холодно, страшно и ужасно не хочется.

Я закрываю дверцу печки, натягиваю плед до самого подбородка, и сажусь на диван. Смотрю в темноту за окном. Только шум дождя нарушает тишину.

Потом откуда-то сверху раздается шорох. Тихий, осторожный, будто кто-то или что-то ползет по чердаку. Я замираю, прислушиваюсь. Шорох повторяется. Потом еще раз.

Мыши. Или крысы. Или белки. Или кто-то еще, кто живет на чердаках старых деревенских домов.

Я плотнее укутываюсь в плед, закрываю глаза и пытаюсь успокоиться. Все нормально. Это просто старый дом. Старые дома всегда скрипят. Они полны звуков, которые кажутся зловещими, но на самом деле совершенно безобидны.

Но от этого не легче.

Я поднимаюсь с дивана, подхожу к окну и смотрю в сторону соседнего дома. Там в одном из окон горит тусклый, желтый свет. Никита Андреевич Звягинцев, сосед, который следит за домом и который должен мне все объяснить про эту дурацкую печку.

Мне нужно пойти к нему. Сейчас. Попросить помощи. Но я смотрю на темноту за окном, на дождь, на грязь, и понимаю, что не пойду. Не сегодня. Слишком темно, слишком холодно, слишком страшно идти через незнакомую местность к незнакомому человеку.

Я пойду завтра утром. А сейчас мне нужно как-то пережить эту ночь.

Я возвращаюсь к дивану, ложусь на него, не снимая джинсов, джемпера, куртки. Натягиваю на себя плед, потом еще один, который нахожу на спинке кресла. Кутаюсь в них, как в кокон, подтягиваю колени к груди, пытаюсь согреться собственным теплом.

Закрываю глаза. Пытаюсь заснуть.

Но сон не идет.

Вокруг слишком тихо и одновременно слишком шумно. Дождь барабанит по крыше, ветер воет в трубе, половицы скрипят, балки потрескивают. Где-то капает вода, может, из крана на кухне, а может, течет крыша. Шорохи на чердаке повторяются с пугающей регулярностью.

Я лежу, уткнувшись лицом в подушку, которая пахнет лавандой и чем-то старым, и думаю о том, как оказалась здесь. Как вообще дошла до того, что я, Марина Аверина, заместитель директора департамента, успешная, независимая, привыкшая к комфорту и контролю, лежу на диване в деревенском доме без отопления, без интернета, без малейшего понимания, как справиться с простейшими бытовыми задачами.

Три дня назад я выгоняла Дмитрия из своей квартиры, швыряя его вещи в окно, и чувствовала себя королевой. Два дня назад я сидела в офисе нотариуса и думала, что месяц в деревне – это мелочь, небольшое неудобство, которое стоит миллионов и свободы. Вчера я собирала чемоданы с туфлями на каблуках и косметикой, как будто собиралась на курорт.

А сегодня я лежу в одежде на чужом диване, дрожу от холода и думаю о том, что, может быть, стоило отказаться от наследства.

Месяц. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов.

Как я это переживу?

Открываю глаза, смотрю в темноту гостиной. Люстра в прихожей горит, отбрасывая мягкие тени на стены, на старинную мебель, на фотографии Анетты. Я смотрю на одну из них, где Анетта в шубе, с мужчиной у автомобиля, в заснеженном городе. Она улыбается, и улыбка эта полна уверенности, достоинства, внутренней силы.

Как ей это удавалось? Как она жила так – свободно, красиво, на своих условиях, не оглядываясь на осуждение и мнение других? И почему в конце жизни она оказалась здесь, в этой деревне, в этом доме?

Может быть, это был ее выбор. Может быть, она устала от той жизни – от светских вечеринок, от мужчин, от роскоши – и захотела тишины, покоя, простоты. Может быть, она нашла здесь то, чего не было в тех ресторанах, театрах, особняках.

Или, может быть, она просто сбежала. От старости, от одиночества, от того, что все те мужчины давно ушли, а красота и молодость остались только на фотографиях.

Я не знаю. И никогда не узнаю.

Но почему-то мне хочется узнать. Хочется понять, кем была эта женщина, что она чувствовала, о чем думала, что заставило ее написать завещание с таким странным условием.

Прожить месяц в ее доме. Присылать фотоотчеты. Словно она хотела, чтобы кто-то еще пожил ее жизнью, увидел то, что видела она, почувствовал то, что чувствовала она.

Но зачем?

Я закрываю глаза снова, зарываюсь глубже в пледы, пытаюсь отключить мысли. Завтра. Завтра я пойду к соседу, он мне все объяснит, поможет растопить печь. Завтра я займусь работой, свяжусь с клиентами, отправлю нотариусу фотоотчет. Все это завтра… С этими мыслями я погружаюсь в сон.

***

Я просыпаюсь от звуков, которые совершенно не вписываются в мою реальность.