Осень в яблоневом саду

Глава 18

Мне нужен… Никита.

Но я не хочу идти к нему. Не хочу просить. Не хочу показывать свою слабость перед этим высокомерным, грубым, неприветливым человеком, который смотрит на меня, как на назойливое недоразумение.

Но, кажется, у меня нет выбора.

Я сижу еще минут десять, пытаясь найти другое решение. Может, позвонить кому-то? Но кому? Кире? Она в Москве, ничем не поможет. Родителям? Они скажут: "Мы же говорили, что это безумие, возвращайся домой". Нотариусу? Она прочтет условие завещания и напомнит, что если я уеду раньше срока, то потеряю все.

Выхода нет.

Я встаю, иду в прихожую, натягиваю куртку и выхожу на крыльцо. На улице уже почти темно. Фонарей нет, и единственный источник света – это немногочисленные окна домов.

Окна дома Никиты светятся теплым желтым светом. Из трубы идет дым. Значит, он дома.

Я иду через дорогу, стараясь не думать о том, что сейчас произойдет. Калитка его дома крепкая, новая, выкрашенная в темно-зеленый цвет. Я открываю ее – она поддается легко, без скрипа – вхожу во двор и замираю.

Это не просто дом – это целое хозяйство, продуманное до мелочей, ухоженное, живое.

Сам дом крепкий, добротный, одноэтажный, но большой, с широкой верандой и двумя пристройками по бокам. Стены из бревен, темных от времени, но крепких. Крыша новая, металлическая, покрытая темно-коричневой краской. Окна большие, с резными наличниками, выкрашенными в белый цвет.

За домом – яблоневые сады. Даже в темноте видны ровные ряды деревьев, их силуэты, склонившиеся под тяжестью последних яблок. Они тянутся далеко вглубь участка, аккуратные, ухоженные. На земле под ними лежат опавшие плоды, пахнущие осенью и сладостью.

Слева от дома – навес, под которым стоят аккуратные стопки дров, ящики с инструментами, какие-то мешки. Все сложено ровно, все укрыто от дождя.

Справа – еще один навес, поменьше, под которым стоят бочки, лестницы, грабли, лопаты. Все развешено на крючках или прислонено к стене так, чтобы занимало минимум места и было под рукой.

Дальше, за садом, виднеются очертания погребов – два крепких бревенчатых сруба с покатыми крышами, обросшими мхом. Рядом с ними – небольшой сарай, выкрашенный в тот же темно-зеленый цвет, что и калитка. Из-за сарая доносится тихое похрюкивание, видимо, там свиньи. Еще дальше, почти у самого края участка, – загон, где, вероятно, днем пасется та самая корова, что утром решила навестить мой сад.

Все это освещено мягким светом фонаря, висящего над входной дверью, и создает удивительное ощущение порядка, стабильности, какой-то надежности.

Дверь дома открывается, и на пороге появляется Никита.

На нем фланелевая рубашка в синюю клетку, потертые джинсы, тяжелые ботинки. Волосы растрепаны, на щеках темная щетина. В руке он держит кружку, от которой поднимается пар – чай или кофе.

Он смотрит на меня молча, прищурив глаза. Выражение лица невозмутимое, но в уголках губ едва заметная усмешка.

Я стою, и мне хочется развернуться и уйти. Но я не могу. Я замерзла. Мне нужна помощь.

– Добрый вечер, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и спокойно.

Он молча кивает и продолжает смотреть.

Я делаю вдох, пытаясь собрать остатки достоинства.

– Мне нужна ваша помощь. Я не могу… то есть, я не умею… в доме холодно, и я не знаю, как разжечь печь. И плита газовая, а я никогда не пользовалась газовой плитой, только электрической. И водонагреватель тоже не работает, то есть, наверное, работает, но я не знаю, как его включить. И мне очень холодно, и я…

Я замолкаю, понимая, что болтаю слишком много, что выгляжу жалко и нелепо, что теряю то самое достоинство, которое пыталась сохранить.

Никита стоит, прислонившись плечом к дверному косяку, и медленно пьет из кружки, не сводя с меня глаз. Его взгляд спокойный, оценивающий, и в нем читается что-то вроде усталого снисхождения.

Потом он закатывает глаза так красноречиво и выразительно, что мне хочется провалиться сквозь землю.

– Господи, – произносит он вполголоса, но я слышу каждое слово. – Городские.

Он допивает чай, ставит кружку на перила веранды и спускается с крыльца. Проходит мимо меня и направляется к калитке.

– Идем, – бросает он через плечо.

Я стою секунду, потом поспешно иду за ним.

Мы пересекаем дорогу молча. Никита идет широким, уверенным шагом, а я семеню рядом на своих каблуках, стараясь не отставать. Мне неловко. Мне стыдно. Но я молчу.

Заходим в мой дом. Никита сразу подходит к печи, открывает чугунную дверцу, заглядывает внутрь и хмыкает.

– Зола осталась с прошлого раза, – бормочет он скорее себе, чем мне. – Надо выгрести.

Он оглядывается, замечает на полу у печи старое ведро и небольшую совковую лопатку. Берет их, присаживается на корточки перед печкой и начинает выгребать золу. Движения у него быстрые, точные, без лишней суеты. Зола ссыпается в ведро с тихим шелестом.

Я стою рядом и внимательно смотрю, стараясь запомнить каждое движение.