Осень в яблоневом саду

Глава 20

Я закатываю глаза, хотя она меня не видит.

– Высокий, широкоплечий, вечно в грязи и в рабочей одежде. Разговаривает односложно. Смотрит на меня, как на полную идиотку. Вот и весь портрет.

– То есть брутальный фермер с золотыми руками, который не падает в обморок от твоей красоты, – резюмирует Кира. – Марин, это же твой кошмар. Мужик, которого не впечатляют твои туфли и твоя должность.

– Кир, хватит. Мне не до романов. Я здесь работаю, выживаю и отсчитываю дни до отъезда.

– Ага, конечно. Держи меня в курсе, когда что-то произойдет.

– Ничего не произойдет.

– Посмотрим, – Кира хихикает и отключается.

Родители тоже звонят. Мама волнуется, спрашивает, не замерзла ли я, не голодная ли, все ли в порядке. Отец бурчит на заднем фоне что-то насчет того, что Анетта всегда была странной, и наследство ее такое же странное.

– Мам, все нормально, – успокаиваю я ее. – Дом хороший, крепкий. Дров много. Еды хватает. Я справляюсь.

– Доченька, а может, ты вернешься? – голос мамы звучит встревоженно. – Зачем тебе эти мучения? Ты же привыкла к другой жизни.

– Мам, месяц. Всего месяц. Я выдержу. А потом вернусь и получу наследство.

Мама вздыхает, но не спорит.

Во вторник старушка-соседка, которая живет через два дома, приходит ко мне с узелком в руках. Ее зовут Прасковья Ивановна, и она одна из немногих жителей деревни, которые еще не уехали в город или не умерли.

– Деточка, – говорит она, заходя в дом и оглядывая меня с ног до головы. – Ты что же это, в таких сапожках ходишь? Промокнешь и простудишься.

Я смотрю на свои ботильоны, которые уже безнадежно испорчены грязью, несмотря на все мои попытки их отмыть.

– У меня вся обувь такая, – признаюсь я.

Прасковья Ивановна качает головой и протягивает мне узелок.

– На, возьми. Это моей внучки были, она тут жила, пока в город не уехала. Теперь не носит. Тебе пригодятся.

Я разворачиваю узелок. Внутри – резиновые сапоги. Темно-зеленые, с подкладкой внутри, явно ношеные, но целые. Я никогда в жизни не носила резиновых сапог. Никогда. Даже в детстве, кажется, у меня были какие-то модные детские ботиночки, а не эти… сапоги.

– Спасибо, – говорю я тихо. – Это очень мило с вашей стороны.

– Да ладно тебе, деточка, – машет рукой Прасковья Ивановна. – Меряй, подойдут ли.

Я снимаю ботильоны и натягиваю сапоги. Они велики на размер, может, на полтора, но с теплым носком будут впору.

– Спасибо, – повторяю я, и на этот раз голос звучит увереннее. – Правда, спасибо большое.

Прасковья Ивановна улыбается беззубой улыбкой и уходит, а я остаюсь стоять посреди прихожей в резиновых сапогах и думаю, что моя жизнь действительно перевернулась с ног на голову. Или, скорее, с каблуков на плоскую подошву.

В среду я просыпаюсь рано, как обычно, растапливаю печь, завариваю кофе, завтракаю. Потом надеваю свои новые резиновые сапоги, натягиваю кашемировый кардиган и куртку и выхожу во двор.

Осень здесь совсем другая, не такая, как в Москве. В городе она яркая, глянцевая, как картинка. Желтые листья на чистых тротуарах, уютные кофейни с тыквенным латте, витрины магазинов с осенними коллекциями. Здесь осень настоящая, земная, немного грустная, но удивительно красивая.

Сад вокруг дома утопает в золоте и багрянце. Яблони еще держат на ветках последние плоды – крупные, наливные, красные и желтые. Они висят тяжело, словно вот-вот сорвутся, и некоторые уже лежат на земле, мягкие, подгнившие, пахнущие сладковатой осенней грустью. Листья опадают медленно, бесшумно, кружатся в воздухе, ложатся на дорожки мягким золотым ковром. Когда я иду по ним, они шуршат под подошвами, и этот звук почему-то успокаивает, убаюкивает.

Небо затянуто облаками, серыми, тяжелыми, но не мрачными. Сквозь них иногда пробивается солнце, и тогда весь сад вспыхивает, становится почти нереальным – слишком ярким, слишком красивым, будто нарисованным. Воздух свежий, влажный, пахнет дождем, опавшими листьями, яблоками и дымом из труб. Я вдыхаю его полной грудью, и расслабляюсь.

Я хожу по саду, собираю яблоки в плетеную корзину, которую нашла в сарае. Плоды холодные, гладкие, некоторые с червоточинами, некоторые идеальные. Не знаю, зачем я это делаю. Может, просто потому, что мне нечем заняться, а сидеть в доме целыми днями невыносимо. Или потому, что жалко, что яблоки гниют на земле, пропадают зря.

Когда корзина наполняется, я несу ее в дом, ставлю на кухне. Потом возвращаюсь в сад, беру грабли и начинаю сгребать листья. Это странно – я никогда в жизни не держала грабли в руках. У меня в Москве нет дачи, нет сада, даже комнатных растений почти нет, кроме парочки неприхотливых. А здесь я стою посреди сада, сгребаю листья, и почему-то мне это нравится.

Работа простая, монотонная, не требующая мыслей. Я сгребаю листья в кучи, и руки устают, и спина начинает ныть, но я продолжаю. Думаю о том, что через три недели я уеду отсюда. Вернусь в Москву, в офис, в свою квартиру. Вернусь к своей жизни – к каблукам, к совещаниям, к проектам, к вечной спешке. И все это – печка, газовая плита, резиновые сапоги, яблоки в корзине – останется здесь, в этом странном, тихом месте, которое не похоже ни на что, что я знала раньше.