Осенний кабинет реставратора чувств

Глава 2. Хрустальная боль

Пока человек не смирился со страданием, он страдает. Как только он смирился, страдание исчезает — или, по крайней мере, меняет свой вкус

Комната Юны была залита серым, рассеянным светом, который, казалось, не имел источника. Он не падал из окна, а висел в самом воздухе, наполняя его влажной, тягучей безысходностью. Это был свет хмурого дня, отказывающегося от самого себя, дня-невидимки, который стыдился своего существования. Он стирал тени, делая мир плоским и двухмерным, лишая предметы объема и веса. Стеллаж с книгами превращался в темное пятно, спинка кровати — в расплывчатый контур, а собственное тело Юны — в бесформенную тяжесть на подушке.

Девушка лежала, уставившись в потолок, и слушала тишину. Но тишины не было. Ее заполнял монотонный шепот дождя за окном. Мелкий, назойливый, он был похож на перебирание четок где-то в поднебесье. По стеклу стекали мутные капли, оставляя за собой извилистые, грязные следы. Они собирались в ручейки и медленно, с трудом, ползли вниз, размывая огни города до цветных размазанных пятен — желтого от фонаря, красного от неоновой вывески. Город за окном был акварельным рисунком, который кто-то взял и размазал мокрой губкой.

На широком подоконнике, куда с балкона нанесло ветром, хлопьями лежала мокрая листва. Кленовые листья, еще недавно пылавшие багрянцем, теперь походили на промокшую, истлевшую кожу. Они прилипли к стеклу и друг к другу, образуя жалкий, похоронный венок. Юна следила за тем, как одна особенно упрямая капля, спускаясь по стеклу, наталкивалась на прилипший лист, обтекала его и продолжала свой путь. Это было самое интересное зрелище, какое она могла себе позволить.

Дыхание ее было поверхностным. Каждый вдох приходилось совершать с усилием, будто легкие были наполнены не воздухом, а чем-то вязким и тяжелым. Но главное — это была боль. Она была не острой, не режущей. Она была хрустальной. Точнее, она была похожа на тончайшую паутину трещин, расходящихся от центра грудины во все стороны. Невидимый хрустальный шар, в который было заключено что-то теплое и живое, дал трещину. И теперь при малейшем движении, при смене мысли, при глубже чем обычно вздохе, эти трещины слышно расширялись, издавая не звук, а ощущение — высокочастотное, ледяное вибрирование где-то в самой сердцевине существа. Это была не боль раны, а боль хрупкости. Ощущение, что ты сделан из материала, который не выдерживает собственного веса.

На прикроватном столике стояла чашка. Керамическая, с простым синим ободком. В ней на дне стоял остывший чай, цветом напоминающий слабый раствор марганцовки. На поверхности плавала увядшая, побелевшая долька лимона, похожая на маленькую, мертвую медузу. Юна не помнила, когда она его налила. Час назад? Три? Время в этой серой комнате текло иначе, оно пульсировало редкими, тяжелыми толчками, между которыми проваливалось в безвоздушную пустоту. Она протянула руку, пальцы едва ощутили холод глазури. Юна не стала пить. Мысль о том, чтобы проглотить эту холодную, горьковатую жидкость, казалась такой же сложной и энергозатратной, как поднять штангу.

Ее взгляд упал на грудь. Сквозь тонкую ткань футболки не было видно ничего, кроме обычных контуров тела. Но она знала, что там. Не шрам, не рана. Холод. Маленькая, но невероятно тяжелая точка холода, будто к коже изнутри приложили отполированный кусок льда. Это был фантомный холод отсутствующего сердца. Того самого механического сердца с обсидиановым осколком внутри, которое она продала. Отдала, чтобы избавиться от боли. Ирония была в том, что боль осталась. Она просто сменила качество. Из горячей и пульсирующей она превратилась в эту самую хрустальную, холодную паутину.

Юна повернулась на бок, подтянув колени к животу. Это было древнее, эмбриональное положение, попытка обрести утраченную защиту. За окном продолжал шептать дождь, свет медленно угасал, переходя от серого к свинцово-сумеречному. Девушка закрыла глаза, но это не помогло. Она видела эти трещины на внутренней стороне век. Они мерцали холодным, как свет далекой звезды, блеском. Юна была хрустальной вазой, которая еще не разбилась, но уже не могла держать воду. А снаружи лил бесконечный осенний дождь.