Осенний кабинет реставратора чувств

Глава 5. Путь по мастерским

Искусство ремонта заключается не в том, чтобы скрыть изъян, а в том, чтобы сделать его частью истории вещи. Но некоторые вещи не подлежат ремонту. Их историю слишком больно переписывать

Резкий ветер, пахнущий ледяной сыростью предзимья, рвал с кленов последние листья и с воем носился по узким переулкам. Он бил Хенджину в лицо колючей крупою из капель и пыли, заставляя кутаться глубже в пальто. Последние листья, уже не багряные, а грязно-коричневые, кружились в безумном танце, шурша по асфальту, словно высохшая кожа. Хенджин шел, опустив голову, и его фигура, обычно прямая и собранная, сейчас казалась сгорбленной под тяжестью ноши. Внутренний карман его пальто неестественно оттопыривался — там, завернутый в мягкий бархат, лежал хрустальный осколок сердца Юны. С каждым шагом он чувствовал его холод, проникающий сквозь слои ткани, будто ледышка, приложенная к ребрам.

Он уже посетил две мастерские. Первую — часовщика, старого мастера с лупой в глазу, который, потрогав хрусталь обезжиренными пальцами, покачал головой: «Механизмы чиню. Шестеренки, пружинки. А это... это не моей компетенции. Это вам не к инженеру, это вам к... не знаю, к кому». Вторая мастерская принадлежала ювелиру, женщине с руками, покрытыми серебряной пылью. Она долго рассматривала сердце при свете мощной лампы, водила по трещинам увеличительным стеклом, а потом вздохнула: «Склеить-то можно, специальным составом. Бесшовно. Но функциональность... Вы же понимаете, это не кольцо. Я не могу гарантировать, что оно снова будет... чувствовать».

И вот он стоял у третьей двери. Мастерская находилась в полуподвале старого дома, и из-под тяжелой чугунной двери тянуло запахом горячего олова и паяльной кислоты. Но когда Хенджин вошел внутрь, его обдало волной другого, неожиданного аромата — сладковатого и пряного, с нотками корицы, гвоздики и апельсиновой цедры. Воздух был теплым и густым.

Мастерская представляла собой царство хаотичного порядка. На столах громоздились странные аппараты из латуни и стекла, тигли, ящики с деталями неясного назначения. В центре, у небольшой печки, на которой стоял медный чайник, сидел сам мастер — полный, лысеющий мужчина с добродушным, испещренным морщинами лицом. Он пил чай из огромной кружки, и именно от него пахло корицей.

— Входите, входите, не стойте на холоде! — приветливо крикнул он, увидев Хенджина. — Я, знаете, всегда осенью такой чай варю. Согревает душу.

Хенджин молча кивнул. Он достал бархатный сверток и, развернув его на столе, заваленном винтиками и пружинками, показал мастеру хрустальное сердце.

Мастер свистнул, отставив кружку. Его пальцы, короткие и цепкие, но удивительно аккуратные, бережно прикоснулись к поврежденной поверхности.

— Дело серьезное, — пробормотал он. — Очень серьезное. Хрупкая работа. Видал я всякое, но такое... — Он повертел сердце в руках, посмотрел на свет. Обсидиановый осколок внутри тускло блеснул в ответ. — Нет, дружище, — покачал головой мастер. — Это не по моей части. Я материю чиню. Металл, стекло, дерево. А это... это ведь не просто материал, верно? — Он посмотрел на Хенджина умными, проницательными глазами. — Тут душа повреждена. А душу я паять не умею. Простите.

Отказ прозвучал не грубо, а с искренним сожалением. Мастер потянулся к жестяной коробке и вынул оттуда румяное печенье.

— Печенье с имбирной патокой, собственного изготовления. Угощайтесь, с чаем хорошо идет. Хоть немного согреетесь.

Хенджин посмотрел на печенье, от которого шел аппетитный парок, и покачал головой.

— Благодарю, нет.

Голос его звучал глухо. Горький привкус разочарования, острый и едкий, как дым от паяльника, стоял у него во рту. Эта горечь была настолько сильной, что перебивала бы даже самый сладкий имбирь. Он снова завернул сердце в бархат, чувствуя, как холод камня будто стал еще пронзительнее. Одна за другой, мастерские захлопывали перед ним двери. Мир ремесленников оказывался бессилен перед раной, которая была больше, чем просто физический изъян.

— Спасибо за ваше время, — сухо сказал Хенджин и вышел обратно на улицу, под пронизывающий ветер.

Мастер проводил его взглядом, вздохнул и откусил печенье. Хенджин же шел по опустевшим улицам, и ветер теперь казался ему не просто холодным, а злым. Он срывал с деревьев последние листья — последние надежды. А в кармане у него лежала тихая, холодная катастрофа, для которой, казалось, не существовало мастера во всем этом огромном, равнодушном городе.