Осенний кабинет реставратора чувств

Глава 8. Исповедь пирита

Некоторые люди приносят хаос просто своим присутствием. Они не злы по натуре — они просто не могут иначе

Бар тонул в сумеречном свете, том переходном состоянии, когда день уже мертв, а ночь еще не вступила в полные права. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь тусклыми бра с абажурами цвета старого вина и свечами в толстых стеклянных колбах. Их пламя отражалось в полированном дереве стойки, создавая иллюзию глубины. Воздух был густым от запахов дорогого табака, кожи кресел и подвальной прохлады, смешанной с терпким ароматом выдержанного алкоголя.

За столиком в углу, в глубоком кресле, полускрытый тенью, сидел Ли Сонху. Он появился здесь бесшумно, как призрак. Он был красив той отполированной, холодной красотой, которая скорее пугает, чем привлекает. Черты его лица были безупречны, но в них читалась пустота, словно за идеальной маской ничего не было.

Когда подошел бармен, Сонху поднял на него взгляд. Глаза у него были светлыми, почти прозрачными, и в них плавала усмешка, лишенная веселья.

— Виски. И камень, а не лёд, — сказал он тихим, бархатным голосом, в котором слышалось привычное повелевать.

Бармен кивнул и поставил перед ним тяжелый, граненый стакан с золотистой жидкостью. На дне лежал гладкий, темный речной камень, охлаждающий напиток, но не разбавляющий его водой. Сонху взял стакан, повращал его, наблюдая, как жидкость медленно стекает по стенкам. Он поднес его ко лбу, ощущая приятный холод камня, а затем отхлебнул.

Он был здесь не один. Напротив, отодвинувшись в тень еще глубже, сидел его случайный, но внимательный слушатель — старый знакомый, которому Сонху вдруг решил излить душу. Или сделать вид, что изливает.

— Знаешь, я иногда думаю о той девушке, — начал он, глядя куда-то поверх стакана, в пространство, заполненное дымом и тенями. Его голос был нарочито задумчивым. — Юне. У нее было... хрупкое сердце. Слишком хрупкое для этого мира. И для меня.

Он снова отпил, и в этот момент маленькая капля конденсата, образовавшаяся на стенке стакана, скатилась вниз и упала на поверхность камня. Лёд, если бы он был, уже бы шипел и таял, меняя вкус напитка. Камень же оставался немым и холодным. Он не менял виски, а лишь отнимал у него тепло, сохраняя его крепость и горечь неизменными. Это было идеальной метафорой мнимого раскаяния Сонху: внешне оно казалось охлаждающим, сдерживающим, но по сути было безжизненным и ничего не меняющим внутри.

— Я, наверное, был с ней груб, — продолжил он, и в его голосе прозвучала хорошо разыгранная нота сожаления. — Но что поделать? Искренность — вещь жестокая. Я не мог притворяться, не мог носить маску вечной любви. Когда я понял, что это игра мне надоела... мне стало скучно. А скука — это самый страшный грех, не находишь?

Он говорил красиво, выстраивая слова в изящные, оправдательные конструкции. Он не отрицал фактов, но переворачивал их с ног на голову, представляя себя не разрушителем, а жертвой собственной честности и усталости. Он рассказывал, как Юна любила его — преданно, слепо, и в этих описаниях сквозила не боль, а легкое презрение к такой беззащитности.

— Разбитое сердце... — Сонху усмехнулся, и его усмешка была похожа на блеск лезвия. — Звучит так мелодраматично. На самом деле, это просто ломка. Отвыкание от привычной дозы внимания. Она справится. Все справляются.

Он допил виски, и камень на дне стакана глухо стукнул о стекло. Звук был сухим и окончательным.

— Жалею ли я? — Он будто задумался, глядя на пустой стакан. — Жалость — это бесполезное чувство. Она ничего не меняет. Я просто... констатирую факт. Некоторые вещи ломаются. Некоторые люди не выдерживают контакта. Это закон природы.

Он поднял глаза на своего собеседника, и в его прозрачном взгляде не было ни капли настоящего раскаяния. Была лишь холодная, отстраненная констатация, такая же неизменная и безжизненная, как камень на дне его стакана. Его исповедь была не очищением, а еще одним актом нарциссизма, тонким и ядовитым, как пары дорогого виски. Он вышел из бара так же бесшумно, как и появился, оставив после себя в воздухе не чувство вины, а тяжелое, неприятное послевкусие от осознания, что существуют люди, для которых чужая боль — всего лишь сюжет для вечерней беседы.