Осенний кабинет реставратора чувств

Глава 10. Рецидив: Сломанный инструмент

И самая тихая вода в глубине таит ярость, способную сокрушить скалу

Тишина, наступившая после того, как Хенджин запер свое сердце в сейфе, оказалась обманчивой. Она была напряженной, звенящей, как натянутая струна перед разрывом.

И она лопнула.

Сначала это был лишь отдаленный раскат. Хенджин, сидя за столом, поднял голову. Воздух в комнате стал густым, тяжелым, наэлектризованным. Затем ветер, до этого лишь вывший, усилился до рева. Он бил в окно уже не пальцами, а всей ладонью. И хлесткий ливень обрушился на город разом.

Начиналась настоящая осенняя буря. Гром грохотал прямо над крышей. Каждый удар молнии освещал комнату Хенджина ослепительно-белым, безжалостным светом. В эти доли секунды мир становился негативом. А потом все снова проваливалось в густой мрак.

И в этот апокалиптический антракт в дверь постучали.

Хенджин распахнул дверь, и на пороге, заливаемый потоками воды, стояла Юна. Но это была не та потерянная девушка, что прибежала к нему когда-то. Ее лицо было искажено странной, болезненной решимостью. Глаза горели лихорадочным блеском.

— Я была у него, — выдохнула она, и ее слова были едва слышны. В них не было радости. Была горькая, отчаянная жажда. — Я не могла... я должена была вернуться. Всего на минуту. Просто чтобы убедиться...

Хенджин замер. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел на нее, и внутри него что-то медленно и неумолимо начало рушиться. Стена. Та самая стена контроля, отстраненности, которая позволяла ему оставаться ремесленником, а не участником. Юна ушла к тому, кто ее сломал. Добровольно. Потянулась к своему яду.

Юна, не дождавшись ответа, прошептала:

— Прости... — развернулась и побежала прочь, назад в бурю, обратно к Сонху.

Хенджин закрыл дверь. Он стоял спиной к ней, и его тело содрогалось от глухих ударов грома, которые теперь отдавались прямо в его грудине. Ярость. Холодная, слепая, всесокрушающая ярость, какой он не знал никогда в жизни, поднималась в нем, как лава. Ярость не на Юну. На ее слабость. На ее неспособность исцелиться. На того невидимого врага, который с такой легкостью снова забрал ее. И на самого себя — за свою наивную веру в то, что он может что-то починить.

Он медленно подошел к столу. При следующей вспышке молнии его отражение мелькнуло в черном окне — искаженное, незнакомое, с глазами, полными бешенства. Он не узнал себя.

Его рука, обычно такая точная и твердая, дрогнула. Он схватил не пинцет, а тяжелый стальной молоточек. Он занес его над хрустальными осколками, лежащими на бархате. Над результатом дней кропотливого труда. Надеждой.

И опустил.

Раздался не звон, а глухой, короткий хруст. Несколько крупных осколков раскололись на еще более мелкие, бесполезные осколки.

Но этого было мало. Ярость требовала большего. Он отшвырнул молоток, и его взгляд упал на самый дорогой, самый точный его инструмент — крошечные штифтовые кусачки из дамасской стали, подарок давно умершего учителя. Безупречный инструмент, расширяющий возможности мастера.

С гневным криком, который потонул в раскате грома, он схватил их и швырнул об пол. Металл звякнул о дубовый паркет. Он не сломался. Он был слишком хорош для этого. Но он лежал там, в пыли, символом попранного мастерства, сломанной воли.

Хенджин тяжело дышал, опершись руками о стол. Буря бушевала снаружи, а теперь она бушевала и внутри него. Он разрушил свою работу. Он осквернил свой инструмент. Он проиграл. Комната, освещаемая вспышками молний, была полна крушения. Крушения надежд, планов и того хрупкого контроля, который он так старательно выстраивал всю свою жизнь.

Теперь оставались только осколки. Внутри и снаружи.