Осенний кабинет реставратора чувств

Глава 11. Разговор материалов

Холод — это не отсутствие тепла. Это иная форма огня

Буря утихла, оставив после себя неестественную, звенящую тишину. Но в квартире Хенджина ее сменила иная тишина — тяжелая, ледяная, налитая свинцом. Он не топил. Холод, просочившийся сквозь щели в рамах, теперь вымораживал комнату изнутри. Воздух был неподвижным и колким. Снаружи доносился унылый, протяжный вой ветра — похоронная песнь прошедшему шторму.

Когда в дверь снова постучали, Хенджин не удивился. Он сидел за своим рабочим столом и ждал. Стук был тихим, виноватым.

Юна стояла на пороге, совершенно разбитая. Ее одежда была мокрой насквозь, волосы прилипли ко лбу, а посиневшие губы дрожали. От нее веяло ледяным холодом осенней улицы. Увидев Хенджина, она инстинктивно куталась в свой шерстяной шарф, словно пытаясь спрятаться.

Хенджин не предложил ей войти. Он просто сидел и смотрел из глубины комнаты, его лицо в сумерках было каменным.

— Можно... можно войти? — прошептала Юна, и ее дыхание превратилось в легкое облачко пара в холодном воздухе.

Хенджин молча кивнул. Девушка шагнула внутрь, осторожно, как по тонкому льду. Она подошла к столу и замерла, увидев последствия бури.

Рабочее место было в хаосе. Бархатная подушечка скомкана. На ней лежали хрустальные осколки, но теперь они были еще мельче, а несколько самых крупных расколоты надвое свежими, зияющими трещинами. Рядом, как обвинение, валялись изящные кусачки. И в центре этого разрушения лежало хрустальное сердце Юны — окончательно испорченное, с новым уродливым дефектом.

— Я... я не знаю, что сказать, — выдавила Юна, с ужасом глядя на осколки.

— А что тут можно сказать? — голос Хенджина был низким, ровным и страшным в своей обманчивой невозмутимости. Он не кричал. Каждое слово было обледеневшим, отточенным. — Я три дня. Три дня подбирал угол склейки для этого сегмента. — Он ткнул пальцем в самый крупный, а теперь расколотый осколок. — Три дня вычислял напряжение. А ты... ты просто взяла и вернулась к нему. К тому, кто все это сделал.

В его голосе звучала не обида влюбленного, а ярость ремесленника, увидевшего, как его труд втаптывают в грязь. Юна попыталась что-то сказать, но Хенджин резко поднял руку.

— Нет. Мне не нужны оправдания. Материалы не лгут. Они либо держат нагрузку, либо ломаются. Ты сломалась. Снова.

Он посмотрел на испорченное сердце на столе, а затем жестко перевел взгляд на Юну.

— Мое сердце заперто. Я не могу его тебе вернуть. После того, что произошло, оно... нестабильно.

В его словах была не вся правда, но достаточно, чтобы звучать убедительно. Он не мог признаться в том странном звоне, в своем страхе.

— Я не могу чинить то, что не хочет быть целым, — холодно заключил Хенджин. — Завтра мы идем к Со Джуну. Расторгаем сделку. Ты забираешь свои осколки. И мы забываем эту историю.

Он произнес это как приговор. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и их дыханием — двумя облачками пара в ледяном воздухе. Разговор материалов был окончен. Осколки на столе говорили красноречивее любых слов. Юна стояла с пустой грудью, а Хенджин — с сердцем, запертым в сейфе, и с собственной яростью, которую он не знал, как починить.